# Зарубежный детектив (Человек со шрамом, Специальный парижский выпуск, Травой ничто не скрыто) с иллюстрациями

Ежи Эдигей, Патриция Мойес, Герд Нюквист

Сборник включает три детективные повести: «Человек со шрамом» — о работе польской милиции по розыску преступников, совершивших ряд дерзких ограблений; «Специальный парижский выпуск» — о расследовании убийства в редакции журнала мод, позволившем раскрыть еще одно преступление; «Травой ничто не скрыто» — о серии загадочных событий, происходивших в семье полковника Лунде.

# ЗАРУБЕЖНЫЙ ДЕТЕКТИВ. 1974


## Ежи Эдигей. Человек со шрамом

### Глава 1. Урок математики

Где-то далеко лаяли собаки. Ночь стояла светлая, но холодная. Как и всегда во второй половине сентября. Во всех домах Домбровы Закостельной было уже темно. Неудивительно: час поздний, больше одиннадцати, а завтра — трудовой день. Нужно копать картофель, убирать свеклу и везти на ближайший сахарный завод в Цеханов. Осенний день короток, нельзя терять ни минуты.

Свет горел только в двух окнах нового дома, на краю деревни у дороги, ведущей в Цеханов. Лампочка над дверью освещала овальную табличку с изображением орла и надписью: «Отделение милиции Домбровы Закостельной».

Просторное помещение перегораживал барьер. Неподалеку от входа стояли две длинные лавки. За деревянным барьером — два сдвинутых стола, несколько стульев, телефон. На стенах — государственный герб и несколько портретов. В глубине комнаты дверь. На ней табличка: «Начальник отделения».

За столом сидел мужчина в расстегнутом, довольно поношенном мундире с погонами старшего сержанта милиции. Было ему лет за сорок. Волосы — густые, с проседью, зачесанные назад, явно нуждались в услугах парикмахера. Продолговатое лицо покрывала густая сеть морщин. То ли следы переживаний, то ли результат дурной привычки — морщиться во время чтения.

Перед человеком в мундире лежали раскрытая книга, тетрадь и авторучка. Сержант читал вполголоса, очевидно стараясь лучше усвоить текст:

— «Равнобедренная трапеция имеет основания А и В, причем А больше В. Какими должны быть боковая сторона Р и высота Н этой трапеции, чтобы в нее можно было вписать окружность?» Черт! — выругался сержант. — Придумают же такое! Ничего не поймешь.

Он перечитал задачу, и по его выразительному лицу видно было, что яснее она не стала. Он напряженно всматривался в учебник. Резче обозначились морщины на лице. Он повторял почти наизусть: «Равнобедренная трапеция…»

За дверьми послышались шаги, что-то звякнуло. Кто-то ставил у стены велосипед. Через минуту в комнату вошел другой милиционер — молодой, с нашивками капрала. Облокотившись о барьер, он сказал:

— Все в порядке. Я объехал не только нашу деревню, но Затишье и еще Люботынь. Повсюду спокойно.

— Магазины закрыты? Проверял?

— Проверил. У нас и в Люботыни все как положено. Два висячих замка и задвижка. А вот в Затишье только один замок. И засова до сих пор нет. А замок такой, что любой железкой в минуту откроешь.

— Надоел мне этот Лупежовец. Сколько раз говорил ему, что магазин надо запирать как следует. А он знай себе смеется. «Меня, — говорит, — не обворуют». Вот составлю протокол и пошлю на коллегию в Цеханов. Оштрафуют на тысячу злотых — сразу поумнеет.

— Ну, — поморщился капрал, — это уж слишком. Я зашел к нему. «Почему, — спрашиваю, — магазин опять не запирается как положено?» — «А я, — говорит, — три месяца назад заказал засовы в цехановской артели, а их нет как нет». Еще он просил сказать начальнику, что получен хороший материал на школьную форму. Ваша жена как раз такой искала. Отложил несколько метров. «Пусть, — говорит, — начальник утром ко мне заглянет». А начальник знай себе учится и учится.

— Хорошо тебе смеяться, ты-то школу окончил. А мне приходится за прошлые годы наверстывать. Через несколько месяцев экзамены на аттестат зрелости. А назадавали столько, что голова пухнет.

— Мне школьная наука легко давалась.

— Потому что молодой. Не то что я. С годами все труднее, сам убедишься.

— С меня хватит и того, что знаю.

— Когда я был молод да глуп, тоже так же рассуждал.

— По правде говоря, не понимаю, чего вам этот аттестат приспичил, с позволения сказать, на старости лет.

— Приспичил! У тебя бумажка в кармане, и все двери тебе открыты. Послужишь здесь, в Домброве Закостельной, еще года два-три, и переведут тебя куда-нибудь в город. А захочешь — в Щитно поедешь, в офицерскую школу, а там, глядишь, через несколько лет я, старик, должен буду честь тебе отдавать. Ну а коль надоест служба в милиции — еще какие-нибудь курсы окончишь или заочный институт и всюду получишь работу. А я? Начальник участка в небольшой деревушке с штатом из трех человек. А восемнадцать лет назад руководил уездным отделением милиции.

— Здесь? В Цеханове?

— Нет. Далеко отсюда. В городе одном, на Одре.

— Что? Дисциплинарное взыскание получили?

— Да нет. Просто тогда, в сороковые годы, создавали милицию на западных землях, брали всех, кто хотел, лишь бы смелость была и смекалка. А потом, позже, стали приходить люди с образованием, офицеры. А скоро и на такие вот посты будут назначать тех, кто школу в Щитно окончил. А что остается таким перестаркам, как я? Или пенсия, или уж и вовсе самая невидная должность. Да, времена меняются, теперь без специального образования далеко не уедешь. Потому и надо мне прежде всего аттестат получить.

— А потом еще и школа в Щитно?

— А что ж, я бы не возражал. Только возьмут ли?

— А вы с майором говорили?

— Намекнул ему как-то. Майор свой парень, он, верно, не стал бы чинить мне препятствий. Разумеется, я поступил бы на трехлетнее заочное отделение. Для очной двухгодичной школы я староват. Но ведь майор сам не решает, он может только рекомендовать. А желающих всегда больше, чем мест. Даже в воеводском управлении милиции приходится мозгами пораскинуть, чтобы сообразить, кого туда послать.

— Все-таки майор в таком деле может помочь.

— Да захочет ли? Вот вопрос.

— А почему бы и нет?

— Староват я. Уж сорок пять стукнуло. А интересы дела требуют, чтобы выдвигали молодых. Конечно, нам, старым работникам, никто прямо не скажет, но я сам это знаю. Да они и правы.

— Но вы столько прослужили. Два креста у вас, медали.

— Конечно, это учитывают. Только и кресты мои, и легкие, пробитые пулей бандеровца, — старая история. Есть люди помоложе, из тех, что совсем недавно отличились.

— А я слышал, как на инструктаже начальник воеводского управления говорил о нас. Он сказал, что у нас самый лучший милицейский пункт во всем уезде.

— Ну и что? Быть начальником отделения из трех человек — дело нехитрое. Народ вокруг спокойный. Землю обрабатывают, живут неплохо. Не то что в Варшаве — там один сержант доставил как-то ночью в управление четырех бандитов. Вот, если он сдаст на аттестат зрелости, тут же попадет в офицерскую школу. Он и моложе меня лет на двадцать.

— Слышал я об этом Ожеговском. Читал в «Трибуне». Его счастье, что эти бандиты не знали Варшавы. Они надеялись прикончить его в переулке — не предполагали, что там находится воеводское управление. Повезло Ожеговскому.

— Во всяком случае, он шел на риск. В смелости ему не откажешь. Теперь он на хорошем счету.

— Вы тоже на хорошем счету. Думаю, трудностей с поступлением в школу не будет.

— Что толку об этом говорить? Сейчас главное — аттестат. С ним бы разделаться. Все не так-то просто.

— Где эта школа находится? Сколько раз бывал в Цеханове, а ее никогда не видел.

— Недалеко от станции. На улице Освобождения. Это не школа, а училище для взрослых. — В голосе старшего сержанта послышалась горделивая нотка. — Такая трудная теперь программа, что я и сам не знаю, как сдам эти экзамены. Вот сегодня, например, читаю, читаю, а понять ничего не могу. Послушай: «Равнобедренная трапеция имеет основания A и B. При этом A больше B…» Целый час уже бьюсь, а с места не могу сдвинуться.

Капрал протянул руку через барьер, взял книжку и углубился в условие задачи.

— Попробуем сначала нарисовать эту равнобедренную трапецию, — предложил он.

— Это я давно сделал, а что дальше?

— Дальше? Ну нам известно, что в четырехугольник можно вписать окружность только тогда, когда суммы противоположных сторон равны.

— Черт возьми! — схватился за голову сержант. — Совсем из головы вылетело. Ну а дальше? Что-то я не очень понимаю.

— А вы подумайте, начальник.

Капралу явно нравилась роль учителя.

— Нам ведь уже известно, что 2Р = А + В или Р = (A + B)/2.

— Ну да, — согласился сержант, — но ведь это нам ничего не дает.

— Наоборот. Если вы теперь проведете два перпендикуляра к основанию трапеции, то они разделят трапецию на три части. Верно?

Сержант взял в руки карандаш и провел еще две линии.

— Итак, мы имеем… — молодой капрал все больше распалялся, — мы имеем один прямоугольник и два прямоугольных треугольника. Они делят нижнее основание трапеции на три части, из которых средняя равна В. Поскольку две остальные части тоже взаимно равны, каждая из них равняется (A — B)/2.

— Ну да, — поддакнул начальник милиции. — Правильно.

— Теперь взгляните на этот треугольник. Его гипотенуза — P, один катет — (A — B)/2, а второй — H.

— Сходится, — подтвердил старший сержант.

— А если мы теперь применим теорему Пифагора, то получим вот что…

Лицо сержанта озарилось улыбкой.

— Понимаю, — сказал он, — в равнобедренную трапецию с основанием A и B можно вписать окружность, если боковая сторона трапеции есть средняя арифметическая, а высота H — средняя геометрическая обоих оснований.

— Прекрасно! — похвалил его капрал.

— Без твоей помощи я бы в жизни этого не решил.

— Наверняка решили бы, задача-то нетрудная.

— Хорошо тебе говорить, когда аттестат в кармане и ты все это давно прошел.

Старший сержант взглянул на часы.

— Скоро двенадцать, — сказал он. — Иди-ка ложись в моей комнате на диване. А я еще посижу часика три. Когда кончу, разбужу.

— Почему вы занимаетесь по ночам? Ведь днем голова лучше работает.

— Наверное, — согласился сержант, — но дома у меня жена и трое детей. К тому же всегда находятся какие-то неотложные дела. А ночью спокойно, ничто не отвлекает. Я уже привык за эти годы. До мая, до экзамена как-нибудь дотяну, только бы сдать. А ты молодец, голова у тебя здорово работает!

— Математика мне всегда легко давалась в школе.

— Если бы ты так же хорошо знал устав…

— Это куда труднее.

— А я бы предпочел сдавать устав, — заметил сержант. — Ну иди, поспи часика два.

Капрал ушел. Старший сержант повторил решенную задачу, чтобы получше вникнуть в нее, потом перешел к следующим.

Однако начальнику милицейского участка в Домброве Закостельной старшему сержанту Станиславу Хшановскому не суждено было посвятить эту ночь математике. Так же как капралу Миколаю Кацпереку не пришлось поспать с разрешения шефа во время ночного дежурства. Неожиданно распахнулись двери, и в дежурку вошел мужчина в светлом плаще. Вид у него был измученный, по лицу градом катился пот.

— Что случилось, староста?

Вошедший молчал, хватая воздух широко открытым ртом. Наконец с трудом проговорил:

— Нападение! Ограбили магазин. Продавщица мертва. Убита.

— Михаляк? Не может быть!

— Да, Михаляк, — староста говорил уже почти спокойным голосом. — Ее застрелили. И забрали всю выручку из магазина.

— Когда это случилось?

— Я узнал об этом час назад. Феликсяк возвращался из Цеханова и заметил, что в магазине еще горит свет, а двери открыты. Он заглянул туда и увидел, что Михаляк лежит на полу. Хотел оказать ей помощь, но она была уже мертва. Тогда он бросился ко мне. А я, как только все это увидел, сел на велосипед и помчался к вам. Чуть не задохнулся от спешки. В нее всадили две пули. В самое сердце. Умерла она мгновенно, я в этом разбираюсь. Повидал убитых на фронте.

Старший сержант сохранял хладнокровие. Вооруженное нападение, убийство — с этим он, начальник местного отделения, еще не сталкивался в своей практике. Однако хорошо знал, что надо делать. Он снял телефонную трубку и начал энергично крутить ручку аппарата. Телефон в таких маленьких населенных пунктах, как Домброва Закостельная, работает, пока открыта почта, но у милиции постоянная связь с уездным центром. Поэтому Хшановский распорядился:

— Соедините меня с уездным отделением милиции.

— …

— Дежурный? Докладывает милицейский пост в Домброве Закостельной. У телефона Хшановский. Мной только что получено донесение, что в деревне Малые Грабеницы совершено нападение на магазин волостного кооператива. Продавщица Антонина Михаляк убита. Сообщил о происшествии староста деревни Грабеницы Павел Майорек. Он здесь, в отделении. Он лично установил, что Михаляк мертва. Всякая ошибка исключается.

Выслушав ответ, сержант повторил приказ:

— Слушаюсь. Понятно. Немедленно выезжаю на место преступления. Обеспечу неприкосновенность следов на месте. Вуду ожидать прибытия следственной группы. Беру с собой еще одного человека: капрала Кацперека.

Видимо, капрал не успел еще уснуть. Телефонный разговор в столь неурочное время заинтересовал его, он вошел в комнату и услышал последние слова шефа.

— На мотоцикле поедем?

— Да. До Грабениц больше шести километров. Приготовьте машину. По дороге разбудим Лисовского, скажем, чтобы принял дежурство в отделении. Мы прибудем туда раньше следственной группы, пока они соберутся да проедут по нашим пескам, добрых полтора часа пройдет. Вас, староста, мы, к сожалению, не сможем с собой захватить, мотоцикл у нас без коляски.

— Я вернусь, как приехал, — на велосипеде. Теперь уже спешить незачем.

— Как это случилось?

— Я уже рассказал все, что знал. Феликсяк сообщил мне о нападении. Я увидел, что продавщица убита, и помчался к вам в милицию. Женщины пытались спасти Михаляк, но ей уже никто не поможет: ни ксендз, ни врач.

— Все следы затопчут, — испугался сержант.

— Да какие там следы? Просто пристрелили ее и деньги забрали.

Кацперек, не прислушиваясь больше к разговору, выбежал из помещения. Спустя полминуты на улице послышался рев мотора. Сержант застегнул мундир, надел портупею и, не гася свет, вышел на улицу. Капрал с мотоциклом поджидал его у входа. Начальник участка устроился на заднем сиденье, и машина рванулась с места.

Староста Павел Майорек с трудом взгромоздился на свой велосипед и двинулся вслед за ними.

В деревне Домброва Закостельная снова воцарилась тишина. Даже собаки, уставшие лаять, успокоились и уснули в своих конурах.

### Глава 2. На месте преступления

Дома деревни Малые Грабеницы растянулись почти на километр вдоль шоссе. На западной окраине селения, что примыкает к деревне Недзбож, помещается довольно большой магазин, соединенный с обширным складом топлива и минеральных удобрений. И склад и магазин были построены три года назад волостным кооперативом крестьянской взаимопомощи. Склад в летнее время служил пунктом для закупки зерна. Постройка магазина в Грабеницах, небольшой по сравнению с Недзбож деревне, была долгое время притчей во языцех. Однако недзбожцам пришлось примириться с этим фактом. Жители Грабениц попросту опередили своих соседей и выделили не только место для постройки магазина, но еще и в общественном порядке безвозмездно участвовали в самом строительстве.

Когда мотоцикл с двумя милиционерами мчался через деревню, почти во всех ее домах горел свет.

— Знают уже, — заметил сержант.

— А вы думали? Готов спорить, вся деревня сейчас там.

Капрал не ошибся. Скоро фары мотоцикла осветили плотную толпу перед белым зданием магазинчика. Милиционеры слезли с мотоцикла и с трудом протиснулись к дверям.

— Прошу разойтись! — крикнул сержант. — Нет тут ничего интересного! Что вы, мертвого не видели? Вам же утром на работу.

Толпа расступилась, пропуская прибывших, но домой никто не торопился. В самом магазине была такая теснота, что войти было просто невозможно.

— Прошу немедленно очистить помещение! — энергично приказал сержант.

Никакого результата. Стоя в дверях, Хшановский еще раз попросил всех выйти, а потом, видя, что слова не помогают, попросту схватил двух парней за шиворот и решительно вытолкал на улицу. Примеру шефа последовал и капрал. Поняв, что милиция не церемонится, любопытные с явной неохотой покинули магазин. Когда в нем осталось несколько женщин и двое мужчин, Хшановский смог приступить к осмотру места преступления.

Всю заднюю стену до самого потолка, как обычно в таких магазинах, занимали полки с разными товарами. На полу, возле весов, валялась пачка бумаги и кучка серебряных монет в пять злотых. На скамье у стены навзничь лежала Михаляк. Кто-то набросил на лицо умершей белый платок. Сержант подошел к убитой и сдернул его.

Антонине Михаляк не исполнилось еще и пятидесяти. Это была рослая, крепкая женщина. Черные волосы так старательно уложены, словно она только что от парикмахера. На лице застыло крайнее удивление. Казалось, она никак не может поверить в собственную гибель. На голубом свитере с левой стороны виднелось засохшее кровавое пятно. Староста Павел Майорек не ошибся: смерть была мгновенной. Убийца умел цениться. И стрелял, чтобы убить.

Старший сержант хорошо знал энергичную продавщицу магазина, слышал ее историю. После смерти мужа, председателя сельсовета, она не стала сидеть на иждивении у взрослой дочери, сделавшейся хозяйкой в доме, окончила какие-то курсы продавцов и два года работала в Цеханове в лавке на Пултусской улице. Три года назад приняла новый магазин в Малых Грабеницах.

— Вы ее так и нашли? — спросил сержант одну из женщин. Он узнал в ней жену старосты.

— Что вы! — возразила та. — Когда я вслед за мужем примчалась сюда, она, бедняга, мертвая у прилавка лежала. А глаза открыты были, как у живой.

— Зачем же вы ее трогали? — возмутился милиционер.

— Как зачем? Надо ж было оказать помощь христианской душе. Мы перенесли ее на скамейку и глаза ей закрыли.

— И при этом затерли все следы.

— Чего нет, того нет, — возразили женщины. — Никаких следов здесь не было. У нас, в Грабеницах, мостовые хорошие, грязи нет. Еще мы собрали разбросанные по всему полу бумаги и деньги. Все сложили на прилавок. Поклясться можем, что ни единого гроша, ни единого листочка бумаги не пропало. И вообще из магазина ничего не исчезло, пока мы здесь.

Сержант схватился за голову. Вот и проводи тут следствие!

— Вы первая сюда пришли? — спросил он пани Майорек.

— Да, — женщина очень гордилась тем, что обладает ценной информацией. — Как только Феликсяк прибежал к моему старику и сказал, что Антонину Михаляк убили, я тут же пришла сюда. Думала, может, помогу ей чем, бедняжке, да уж ей никто ничем не мог помочь.

— Как выглядел магазин?

— Она на полу лежала, возле прилавка. А кругом эти вот бумаги. Небось, падая, задела их. Стул был перевернут, а ящик, куда она всегда деньги складывала, вытащили и бросили посреди магазина. А возле нее и в ящике вот эта мелочь валялась. Когда я увидела, что Михаляк дух испустила, мы перенесли ее на лавку, собрали деньги, бумаги. Ящик я на место задвинула. Вот только не знала, надо ли туда бумаги спрятать…

— Хорошо еще, что не успели схоронить Михаляк, — пробормотал капрал Кацперек и громко спросил: — Почему вы впустили сюда столько народу?

— Да как же я могла им запретить? Михаляк все у нас уважали, она была женщина порядочная. Как услышали в деревне, что ее убили, каждому захотелось на нее посмотреть. Почему не разрешить?

— Ладно, — согласился сержант. — Но теперь прошу всех выйти. Сейчас сюда приедут сотрудники милиции из Цеханова.

Когда последняя из женщин — разумеется, супруга старосты — покинула магазин, сержант обернулся к своему подчиненному.

— Они не только стерли следы, но еще успели и пол подмести. Что за люди! — вздохнул он. — Теперь придется хлопать глазами перед следственной группой из Цеханова. Кто виноват в том, что следы затерли? Конечно, Хшановский, не сумел обеспечить нормальное расследование.

— Может быть, стоит поговорить с этим Феликсяком? Он здесь побывал первым.

— Правильно.

Сержант подошел к дверям. Толпа возле магазина и не думала расходиться. Наоборот, люди все прибывали.

— Феликсяк здесь? — крикнул Хшановский.

— Здесь, — отозвался чей-то голос.

— Зайдите сюда, — пригласил сержант.

Из толпы вышел высокий худой мужчина. Светлые волосы его оказались слегка растрепанными. Он был в теплой пепельного цвета куртке, доходившей почти до колен, и темных брюках, заправленных в сапоги. В руках неизвестно почему — кнут.

— Как все это случилось, пан Феликсяк?

— Ну, возвращаюсь я из Цеханова и еду мимо магазина. Довольно темно уже было. Больше девяти, наверное, хотя я на часы не смотрел. Вижу: там свет горит, а двери распахнуты, вот как сейчас.

— Вы этой дорогой возвращались из Цеханова? — удивился сержант. — Но ведь на Цеханов едут через Модле, Хотум и Гонски.

Крестьянин несколько смутился, но потом объяснил:

— Можно и так, а можно еще по шоссе до Черухова, а оттуда через Недзбож. Так дальше будет, зато дорога лучше. А кроме того, у меня дело к одному человеку в Недзбоже.

— К кому именно?

— К Адаму Ольшевскому.

— А какое дело?

— Его земля рядом с моей. Я договориться хотел, чтобы с понедельника вместе пахать. Двумя лошадьми оно легче и быстрее.

— Что было дальше?

— Увидел я свет и думаю — Михаляк в магазине еще, зайду-ка куплю папирос, свои-то я у Ольшевского позабыл. Подхожу к дверям и вижу: посреди лавки ящик валяется, а вокруг деньги.

— Серебро или купюры?

— Серебро. Купюр не было. Я подумал, что кто-то ограбил магазин, как в прошлом году в Сулковских Будах. И только сделал шага два, как увидел у прилавка Михаляк. И кровь у нее на груди. Я дотронулся до нее, она еще теплая была, но уже неживая. Тогда я вскочил на телегу, огрел коня кнутом — и к старосте. Потом коня завел во двор, а сам опять сюда прибежал.

— Что вы делали в Цеханове?

— Свез туда двух боровов и на сахарном заводе взял жом. Сахарную свеклу я сдал еще на прошлой неделе.

— Что же вы весь день с утра до вечера потратили на этот жом?

— Да нет, — согласился Феликсяк.

— Когда вы приехали в Недзбож, к Ольшевскому?

— Еще засветло, часов около пяти.

— Долго же вам пришлось его уговаривать вместе пахать.

Крестьянин усмехнулся:

— Сами понимаете, сержант: я двух боровов продал, надо было это дело обмыть.

— С Ольшевским?

— Он мой родственник. Со стороны жены. Засиделся я у них, а тут и ночь на носу.

— По дороге вы кого-нибудь встречали?

— На шоссе много кого встречал. Всех и не запомнил. А вот как миновал Черухов, пожалуй, никого уж больше и не встретил.

— «Пожалуй» или никого? Ведь на этой дороге всегда большое движение.

— Ей-богу, не знаю, — искренне признался Феликсяк. — Конь мой дорогу сам найдет, а меня сморило маленько. Проснулся я, когда телега въехала на мостовую в Недзбоже.

— А от Недзбожа до Грабениц вы тоже спали?

— Не спал, но никого не встретил. Слышал только, как кто-то проехал на мотоцикле. Тихо было и слыхать далеко.

— Ас какой стороны?

— Словно бы в Лебки кто-то-ехал.

— От Грабениц?

— Пожалуй, что так, шум мотора как бы удалялся. Когда я подъехал к деревне, уже не слышно было.

Сержант Хшановский снова направился к дверям. Толпа любопытных терпеливо ждала. Никто не уходил спать.

— Кто-нибудь из жителей Грабениц ездил сегодня к вечеру на мотоцикле?

— Я ездил, — молодой человек встал в полосе света, падавшего из открытых дверей.

— Когда и к кому?

— К одной девушке из Чарноцинка.

— Когда вернулся?

— Около восьми я был дома. Отец может подтвердить.

— Конечно, могу. Он был дома, пан начальник, — отозвался кто-то в толпе.

— А вы, Феликсяк, слышали шум мотоцикла около восьми?

— Нет, часом позже. В восемь я еще был у Ольшевского. Я это хорошо помню, мы с ним как раз слушали последние известия. А уехал я после «Новостей спорта». Ну и потом я ведь слышал шум мотора со стороны Лебков. А дорога на Чарноцинек гораздо дальше, южнее. Там сразу начинается лес, и мотоцикла не было бы слышно.

Сверкнули фары. Минуту спустя перед магазином остановилась «варшава». Из нее вышел поручик Левандовский, за ним — врач из Цеханова, два милиционера из следственной группы, фотограф и дактилоскопист с аппаратами.

Поручик, войдя в магазин, осмотрелся по сторонам и выслушал рапорт сержанта. Врач склонился над погибшей.

— Две пули, — констатировал он, — одна, видимо, пробила левое предсердие. Мгновенная смерть. Остальное я смогу сказать только после вскрытия. Умерла она между восемью и девятью вечера.

— Почему вы не проследили, сержант, — негодовал поручик, — чтобы сюда никто не входил и ничего не трогал? Теперь вот ищи ветра в поле.

— О преступлении мне стало известно лишь без десяти двенадцать. Я тотчас же передал сообщение в уездное отделение милиции и поехал в Малые Грабеницы. Но преступление было совершено около девяти часов. Гражданин Феликсяк установил факт преступления именно в это время. Он дал знать старосте. Народ сбежался спасать Михаляк, и лишь позже, убедившись, что продавщица мертва, староста поехал уведомить меня о случившемся.

— Значит, мне тут делать нечего, — заметил дактилоскопист.

— В таком случае единственное, что я могу, — сделать фотографию убитой и магазина, — добавил фотограф.

— Хорошо, — согласился поручик Левандовский. — Сейчас мы лишь составим краткий протокол и опечатаем магазин. Завтра, вернее сегодня утром, приедет «неотложка» и заберет тело. Я тоже приеду и прослушаю еще раз показания старосты, его жены, гражданина Феликсяка. И может быть, еще кого-нибудь — там видно будет. Скажите, сержант, тем людям у магазина, чтоб расходились по домам. Если же кто-то что-то хочет сообщить, пусть явится к девяти часам в дом старосты. В его доме я буду проводить следствие. Вас, сержант, мне тоже хотелось бы увидеть там.

— Слушаюсь!

Сержант вышел на улицу и передал распоряжение поручика. Люди стали медленно расходиться.

— Где жила Антонина Михаляк? — спросил поручик Левандовский.

— Она жила одна, — пояснил староста, которого сержант попросил задержаться, — Когда строили магазин, то наверху оборудовали маленькую однокомнатную квартирку. Там Михаляк и жила. И для покупателей так оказалось удобнее, и для нее. Человек она была добрый, и, если кто-то опаздывал, открывала лавку и обслуживала покупателя.

— Эти бумаги валялись на полу возле убитой?

— Да, — подтвердил староста. — Мы перенесли ее на скамью, а жена собрала с полу бумаги и положила на прилавок, чтобы все было в целости.

Поручик понимал: бесполезно объяснять свидетелю, что никто не должен прикасаться к убитой и к документам и что своими действиями они очень осложнили работу следствия. Поэтому он молча просматривал бумаги. Там были кассовые чеки за проданные товары и заполненный бланк денежного счета. На нем стояла сумма: сорок семь тысяч восемьсот злотых. И ниже пометка: «Выручка магазина за период с 18 по 25 сентября».

— Такая большая выручка? — удивился офицер.

— Магазин получил недавно минеральные удобрения. А кроме того, привезли еще цемент и уголь. У людей после уборки урожая появились деньги, каждый спешил закупить все необходимое. Поэтому за последнюю неделю и набралось столько денег. Обычно выручка куда меньше.

— И где эти деньги?

— Завтра утром я собирался ехать в Цеханов. Михаляк должна была принести мне наличные, чтобы я внес их в банк. Мы всегда так делали. Думаю, убийца вошел как раз в тот момент, когда она готовила счет. В прошлый четверг она со мной вместе ездила, какие-то дела у нее в городе были, но чаще я вношу деньги сам, когда бываю в Цеханове.

— Интересно, откуда бандит мог знать, что на этой неделе у нее такая большая выручка?

Наступила пауза.

— Не знаю, — пробормотал наконец староста. — В деревне известно было, что товар прибыл. Но чтобы кто-нибудь из своих поднял руку на Михаляк, я никогда не поверю. Скорее уж кто-нибудь из Недзбожа.

— Над этим подумаем днем, — сказал поручик. — А теперь опечатаем двери магазина и квартиру продавщицы. Позже произведем тщательную ревизию. Вызовем из Цеханова экспертов, чтобы они сняли остатки. А может быть, деньги в квартире Михаляк?

— Очень сомневаюсь, — вступил в разговор капрал Кацперек. — Наверняка это убийство с целью ограбления. Какие еще могли быть мотивы?

— Я тоже так думаю, — кивнул Левандовский. — Но ведь достаточно было бы пригрозить ей пистолетом, а не убивать.Может быть, она не хотела отдавать деньги. Или знала убийцу…

Но все эти версии еще требовалось обосновать. Пока милиция лишь опечатала двери, и поручик, приказав капралу охранять магазин, вместе со следственной группой вернулся в Цеханов. Сержант Хшановский подвез старосту до его дома и свернул оттуда к Домброве Закостельной. На обратном пути он уже не думал о том, как вписать окружность в трапецию. Он напряженно размышлял: кому было известно, что в магазине в Малых Грабеницах такая крупная сумма денег?

Если б узнать это, а также выяснить, кто вечером ехал на мотоцикле, направляясь к деревне Лебки, дело бы сразу двинулось вперед. Человек на мотоцикле вполне мог быть убийцей. Однако он мог оказаться и жителем соседней деревни, решившим навестить своих знакомых или любимую девушку.

### Глава 3. «Это был черт»

Еще не было и шести, а старший сержант уже мчался в сторону Малых Грабениц. Он хотел до приезда поручика Левандовского заняться таинственным мотоциклистом, который согласно показаниям Феликсяка в тот вечер якобы ехал к деревне Лебки. Жителей этой деревни, и в особенности владельцев мотоциклов, следовало опросить с утра, перед тем, как они уйдут на работу в поле. Однако Феликсяк только предполагал, что это был мотоцикл, он вполне мог слышать шум автомобиля или трактора.

Лебки — деревня поменьше Грабениц, ведь Грабеницы, хоть и именуются Малыми, на самом деле довольно большое село. В Лебках имеется семь мотоциклов и два тягача. И ни одной автомашины. Но все владельцы этих машин дружно утверждали, что никто из них никуда не выезжал накануне вечером. Более того, никто не заметил и «чужого» мотоциклиста, который проезжал бы в это время через деревню.

Зато интересную деталь сообщили сержанту сестры Ирена и Ханна Гацувны. Девушки около половины десятого вечера возвращались от подруги. Жили они на самом краю деревни и, подходя к своему дому, услышали вдруг треск мотоцикла, который ехал со стороны Малых Грабениц. Им захотелось посмотреть, кто едет, они вышли на середину дороги, однако света фар так и не увидели. Согласно версии обеих девушек мотоциклист, не доезжая до Лебков, свернул на проселочную дорогу, по которой можно было добраться до деревни Униково, а оттуда выехать на Цехановское шоссе.

Девушки утверждали, что если бы мотоцикл ехал с зажженной фарой, то они непременно должны были бы его увидеть, ведь шум мотора слышался совсем близко, а дорога в этом месте прямая и открытая. Ни деревьев, ни кустарников.

Недолго думая, старший сержант свернул на проселочную дорогу, ведущую в Униково, — она начиналась на расстоянии каких-нибудь ста метров от Лебков. Следов там было видимо-невидимо: отпечатки велосипедных шин, тракторных гусениц и мотоциклов. Дождя почти неделю не было, поэтому оказалось невозможным отличить старые следы от тех, что появились в минувшую ночь. Не принесли ничего нового и расспросы в самом Уникове. На шоссе Покрытки—Недзбож—Униково—Черухи всегда было довольно интенсивное движение. Там проходили рейсовые автобусы, грузовые машины целыми днями свозили свеклу на сахарный завод в Цеханов, проезжало множество других машин и мотоциклов. Жители Уникова могли лишь подтвердить, что за минувшую ночь мимо них проехало несколько десятков мотоциклов. Но какие? Откуда и куда? На эти вопросы никто не мог ответить.

В Грабеницах сержант Хшановский по очереди обошел всех владельцев мотоциклов. Не ограничившись вчерашней беседой с людьми, столпившимися у магазина, он решил поговорить с каждым хозяином мотоцикла с глазу на глаз. Выяснилось, однако, что никто из них не покидал дома после восьми часов вечера. То же самое подтвердили и другие жители деревни, ни один мотоцикл не появлялся вечером на единственной деревенской улице. Таким образом, вопрос о неведомом мотоциклисте так и остался невыясненным. Непонятно, почему этот человек, выезжая из самих Грабениц или из окрестностей деревни, описал дугу? Если он направлялся в Цеханов, то путь его должен был пройти через Лебки. Если же он хотел выехать на магистраль Покрытки—Черухи, то самая близкая и удобная дорога вела как раз через Грабеницы и Недзбож. Чего ради нужно было нестись ночью по проселочному тракту, к тому же (а это уж совсем непонятно) с погашенной фарой? Даже если рефлектор неисправен. Здравый смысл подсказывал, что владелец мотоцикла мог бы выбрать более удобную дорогу.

Однако, если предположить, что на мотоцикле ехал убийца, стремившийся как можно скорее покинуть место преступления, все становится на место. Тогда и выбор пути, и погашенная фара находят свое объяснение.

Около восьми часов утра в Грабеницы прибыл поручик Левандовский со своими людьми, вместе с ними — представители уездного правления кооператива. Одновременно приехала «неотложка», которая увезла тело убитой в цехановскую больницу на вскрытие.

Офицер милиции прежде всего тщательно обыскал магазин и квартиру погибшей. Помимо кучки серебра на прилавке, удалось обнаружить еще несколько монет, закатившихся под полки с товарами. Больше в магазине денег не было. В квартире же Антонины Михаляк, в сумочке убитой и в шкафу под стопкой белья нашли еще тысячу девятьсот сорок семь злотых и сберегательную книжку с вкладом на восемнадцать тысяч злотых. Последний вклад был сделан месяц назад. Однако сумму в сорок семь тысяч восемьсот злотых, указанную в банковском счете, обнаружить нигде не удалось. Что исчезло из магазина — можно было установить, лишь сняв остатки, чем и собирались заняться представители правления кооператива.

Поручик выслушал рапорт сержанта о таинственном мотоцикле и, подумав, заметил:

— Конечно, может, вы и правы. Преступник действительно мог спрятать мотоцикл где-нибудь поблизости и, совершив преступление, убраться восвояси. Самое удивительное: этот человек прекрасно знал, что в магазине — крупная сумма денег, которых завтра не будет. Явно у преступника какие-то связи с местным населением, с Малыми Грабеницами или же с Недзбожем. В конце концов после ограбления преступник мог умчаться к Лебкам, а оттуда, сделав круг, вновь вернуться в Грабеницы.

— Нет. Мне удалось установить, что вечером здесь вчера никто мотоциклом не пользовался. Отъезд или возвращение мотоциклиста не ускользнули бы от внимания соседей.

— А в Недзбоже?

— Там проверить труднее, — признался сержант. — Ведь тракт Покрытки—Черухи — магистраль оживленная. На мотоцикл или автомашину никто внимания не обратит.

— Значит, убийцу нужно искать прежде всего в Недзбоже. Выясните, сержант, не одалживал ли там кто-нибудь вчера свой мотоцикл. Практика показывает, что преступники чаще всего пользуются ворованными или одолженными средствами транспорта. Не исключено, что бандит позаимствовал машину где-нибудь в другой деревне или в самом Цеханове. Но, возможно, ехал и на своей собственной. Если он не профессионал, а любитель, вряд ли мог продумать все детали. Хотя маршрут своего бегства он разработал очень ловко. Отправляйтесь сейчас в Недзбож и проверьте по списку всех владельцев мотоциклов и автомашин, узнайте, какими именно пользовались вчера. Попробуем также получить оттиски покрышек на дороге от Лебков до Уникова. И если это окажутся покрышки каких-нибудь недзбожских мотоциклов, то это будет если не веским доказательством, то хотя бы серьезной уликой.

Сержант Хшановский собрался было выполнять приказ, но тут произошло нечто, в корне изменившее ход следствия. К офицеру милиции подошла жительница деревни гражданка Мария Гженда, она вела за руку испуганную девочку.

— Вот малышку свою привела, — сказала пани Гженда, — она с самого утра невесть что болтает. В школу ее не пустила, вдруг, думаю, вам пригодится то, что ребенок рассказывает. Ну-ка расскажи дядям о черте, которого ты вчера видела.

Но девочка молчала, словно воды в рот набрала.

Поручик Левандовский полез в карман и вытащил оттуда горсть конфет. По опыту он знал, что, отправляясь на дело, не надо пренебрегать показаниями детей, а завоевывать их доверие можно с помощью сладостей. Дети, конечно, не во всем способны разобраться, зато они наблюдательны, и их показания часто помогают следствию. И, прежде чем приступить к расспросам, он протянул девочке конфету. Однако та не двинулась с места.

— Возьми же, раз пан тебя угощает, — вмешалась мать.

Девочка взяла конфету, развернула бумажку и сунула леденец в рот.

— Вкусно? — поинтересовался поручик.

— Угу, — промурлыкала девчушка и неожиданно сказала: — А папа мне привозил такие же из Цеханова. Только у тех были зеленые фантики.

— В следующий раз постараюсь купить в зеленых фантиках, — серьезно пообещал Левандовский. И, стараясь ободрить ребенка, спросил: — А как же тебя зовут?

— Ханочка Гженда.

Девочка становилась все смелее.

— Так ты, Ханочка, вчера видела черта?

— Двух чертей, — серьезно ответила девочка.

— А откуда ты знаешь, что это были черти?

— Потому что такие же ходили с ряжеными на рождество.

— Ага, понятно, — кивнул офицер. — Наверное, это и в самом деле были черти. А где ты их видела?

— Они стояли около магазина пани Михаляк и смотрели в окно.

— А ты сама что там делала?

— Я домой шла. Я была у Паулины в Недзбоже.

— Ханка вернулась домой около девяти часов, — пояснила мать. — Я даже всыпать ей собиралась за это, да отец не дал. Еще раз такое выкинет — покажу ей, где раки зимуют.

— А мы сначала с Паулинкой играли, а потом стали уроки делать. Когда кончили уроки, уже совсем темно было. Учительница такие трудные задачи задала! Велела нарисовать в тетрадке трапецию.

— Трапецию? — подхватил старший сержант Хшановский. — Это действительно очень трудно, — убежденно сказал он. — Может, еще и равнобедренную?

— Не знаю, — искренне призналась Ханочка.

— Уж и детей мучают… — буркнул сержант. Ему явно не по душе была учебная программа недзбожской начальной школы.

— Возьми еще, — поручик протянул девочке конфету.

На этот раз Ханочка не заставила себя долго упрашивать.

— Так как же ты этих чертей увидела?

— Я возвращалась от Паулинки по дороге. Было темно, и я немножко боялась. Смотрю, в магазине окошки светятся, два черта стоят и в окошко заглядывают. Я испугалась и припустилась домой.

— Правда, — подтвердила мать. — Ханка примчалась домой запыхавшись. И за ужином не хотела есть.

— А ты рассказала маме про чертей?

— Нет, сразу не рассказала. Я боялась.

— Кого боялась? Маму?

— Мама ругалась, почему я поздно пришла домой. Но боялась я чертей — не хотела, чтоб они мне приснились.

— Ага, — с пониманием подхватил поручик. — Но они тебе не приснились?

— Нет, — ответила девочка.

— Значит, и не приснятся. Их уже нет тут. Так что ты, Ханочка, можешь смело рассказать, как они выглядели.

— Теперь могу, — согласилась девочка. — Я утром сразу же рассказала маме про чертей. Это они утащили пани Михаляк в ад.

— Езус Мария! — пани Гженда даже перекрестилась. — Чего только она не болтает! Пани Михаляк умерла, ее ангелы забрали.

— Но вчера за ней черти приходили, — упрямо твердила девочка.

Пани Гженда собиралась одернуть дочь, но поручик сделал ей знак, чтобы она не вмешивалась в его разговор с дочерью.

— Ты права, Ханочка, это были черти, — согласился Левандовский. — И их было двое. А как они выглядели?

— Один был высокий, а другой — низенький.

— Совсем маленький? Как ты?

— Такой, как мамочка. Может, немножко повыше. И весь черный.

— Весь черный?

— С черным лицом. Ни носа, ни глаз, одна чернота. Волос тоже не было, и на голове тоже что-то черное.

— Может быть, шапка?

— Черти шапок не носят.

— Ах, ну да, — вовремя спохватился поручик. Он прервал разговор с девочкой и что-то шепнул старшему сержанту. Тот вышел из комнаты.

— Ну а второй черт какой был?

— Такой высокий, со светлыми волосами.

— А его лицо помнишь?

— Я видела только глаза и волосы. Пониже — черное пятно, ни рта, ни носа не было.

— А как эти черти были одеты?

— Оба в куртках. Как у Стаха, только посветлее.

— Кто такой Стах? — на этот раз поручик обратился к матери девочки.

— Стах — мой старший сын, — объяснила пани Гженда. — Семнадцатый год мальчишке.

— А в какой куртке он ходит?

— Отец купил ему черную капроновую куртку на «молнии». Сколько раз я ему говорила, чтобы поберег ее для праздника, да разве он меня послушает? Он бы и спал в ней, если ему волю дать.

— Черти были в сапогах?

— Не знаю. Я сразу убежала. Испугалась.

— Еще бы! Я бы тоже этих чертей испугался, — признался поручик. — А в окне ты видела свет?

— Да. В магазине все лампочки горели.

— А черти заглядывали в окно? Оба?

— Только тот, большой. Черный стоял немножко подальше.

В этот момент вернулся Хшановский. Он протянул поручику черный чулок.

— Ну-ка посмотри на меня, Ханочка, — попросил офицер милиции. — Похож я на того маленького черта? — И поручик натянул на голову принесенный сержантом чулок.

Девочка в испуге отпрянула.

— Да-а, очень похожи, — пролепетала она.

Поручик сдернул чулок и вернул его Хшановскому.

— Расскажи-ка мне еще, Ханочка, про того высокого черта. Ты видела, какие у него глаза, лоб, волосы? Ну-ка вспомни.

Ханка задумалась.

— Я сразу убежала. Но волосы у него такие белые, а на лбу царапина.

— Царапина?

Девчушка приложила палец ко лбу над левым глазом.

— Вот здесь, — сказала она, — у него такая красная полоска. Как будто он сильно, до крови, об забор ударился.

— Ты его хорошо разглядела?

— Он у самого окна стоял. Я хорошо видела, — твердо сказала девочка.

Левандовский снова угостил ее конфетой и поблагодарил Марию Гженду за то, что привела дочку. Эти сведения, сказал он, могут быть очень полезны при поисках убийцы.

Когда женщина вышла, поручик обратился к сержанту:

— Мне кажется, девчушка говорила правду. Да и откуда бы ей знать о «человеке со шрамом»? Сначала мне не хотелось ей верить. Ведь до сих пор этот преступник никогда не убивал своих жертв. Но все остальное сходится: низенький, с черным чулком на голове и высокий блондин со шрамом над левым глазом.

— Может быть, Михаляк не хотела отдавать денег и поэтому они ее убили?

— Сомневаюсь. Ведь их было двое. Уж как-нибудь они и без убийства справились бы с одной женщиной. Не знаю, слышали ли вы о том, как человек со шрамом совершил налет на дом приходского священника в Вербовской Воле. Священник тоже не хотел отдавать денег. Тогда они его так отдубасили ножкой от стула, что он недели три провалялся в больнице. Перед уходом они связали ксендза и заткнули ему рот кляпом. А деньги сами отыскали в канцелярии прихода, в столе. Им стало известно, что ксендз в тот день продал свою машину за шестьдесят с лишним тысяч злотых и что он пока держит деньги дома. Но все-таки они не убили свою жертву.

— Может, потому, что это был ксендз?

— Ну да, как же! А беззащитную женщину без колебаний пристрелили? Кстати, врач подтвердил, что выстрел был сделан с расстояния трех метров и несколько сверху. Это свидетельствует о том, что Михаляк сидела на стуле и никакой борьбы не было.

«Человек со шрамом»! Старший сержант видел папку с такой надписью в уездном отделении милиции в Цеханове. Однако сам он до сих пор еще ни разу не сталкивался с этим неуловимым бандитом. Более двух лет «человек со шрамом» держал в страхе как Цехановский, так и прилегающие к нему уезды. Действовал он всегда одинаково. В день, когда в магазине или у кого-нибудь из богатых хозяев либо у приходских священников появлялась крупная сумма денег, туда неожиданно врывались два замаскированных бандита, У низенького на голове всегда был черный чулок, закрывавший лицо. Высокий ходил с непокрытой головой и в черной маске, закрывавшей глаза. Волосы у него были светлые, на лбу, над левым глазом, виднелся большой красный шрам.

Несмотря на запоминающуюся внешность, преступник каким-то чудодейственным образом ускользал от всех милицейских облав. За два года он вместе со своим помощником совершил более двадцати налетов и похитил (насколько это возможно было установить, ведь люди не всегда называют истинную сумму убытков) без малого миллион злотых.

Главарем, очевидно, был тот, высокий. Его сообщник всегда держался позади и никогда не подавал голоса. Приказы своего шефа он выполнял молча. Оба они имели при себе огнестрельное оружие. Причем «человек со шрамом» иногда стрелял. Но только для острастки, до сих пор налеты обходились без убийств. Антонина Михаляк — его первая жертва. Но бывало и так, что бандит избивал тех, кто не хотел расставаться с деньгами. Так, однажды он зверски избил богатого крестьянина, в доме которого надеялся найти пятьдесят тысяч злотых, вырученных за сахарную свеклу. Но бандита ждало разочарование: часть денег была уже положена на сберегательную книжку.

Стала известна также одна из его зловещих шуток, которая могла кончиться для невинной жертвы трагически. Некий ксендз снял со сберкнижки в Цеханове несколько десятков тысяч злотых, чтобы уплатить за ремонт костела и своего дома. В тот же вечер к нему явились бандиты. Однако ксендз, то ли предчувствуя что-то, то ли попросту задержавшись в Цеханове, заночевал у знакомых в городе. В доме находился лишь викарий, даже экономка ксендза ушла посплетничать к кумушкам.

Обозленные неудачей, бандиты избили ни в чем не повинного викария и забрали у него девятьсот злотых. Но перед уходом они показали викарию ручную гранату и велели ему стать на колени, а голову сунуть в печь. Перепуганный викарий исполнил этот приказ (следует добавить, что дело происходило летом и печь была нетоплена), и тогда высокий бандит объявил, что он положит на спину викария гранату, если она свалится на пол — произойдет взрыв. И действительно, викарий почувствовал, как они положили ему что-то на спину. Бандиты исчезли, а священнослужитель, умирая от страха и усталости, так и стоял, засунув голову в печь, пока не услышал удивленный голос экономки:

— Что это вы ищете там, в печке? И зачем положили себе на спину яйцо?

Стоит ли говорить, что бедный викарий поплатился за хулиганскую выходку бандитов тяжелой болезнью.

Одно обстоятельство в этом деле поражало офицеров милиции, проводивших следствие. Осведомленность бандита была поистине фантастической. Он действовал почти без промаха. А то, что несколько налетов кончились неудачно, объяснялось простой случайностью.

Для поимки бандита применяли разные способы. Неоднократно устраивали засады. Причем «наживку» даже не посвящали в курс дела. Милиция осторожно выясняла, кто и когда получал значительные суммы денег, и устраивала засады по соседству с домом владельца, но бандиты там ни разу и не появились. Организовывали засады и в сельских магазинах. Укрывшись в комнатке за лавкой, милиционеры иногда целыми днями поджидали злоумышленников. В Каргошине, например, милицейский пост продержали пять дней. И что же — «человек со шрамом» явился туда через неделю, забрал всего пятнадцать тысяч злотых, но объявил заведующему магазином, что «нанес ему визит» только для того, чтобы дать милиционерам повод вновь посетить эту деревню, «где они так приятно провели время в клетушке за лавкой». Ни до, ни после этого случая никто не видел начальника уездного отделения милиции в такой ярости.

В другую деревню — Жечки-Вулька, где был пункт сдачи скота, бандиты явились средь бела дня. Они выстрелили раза два в воздух и велели перепуганным крестьянам возвращаться домой, прихватив с собой всю скотину. А потом забрали деньги, предназначенные для закупки скота, всего более ста шестидесяти тысяч злотых. Прежде чем начать операцию, они перерезали телефонный провод. А потом с похищенными деньгами вскочили на одну из подвод — подводу впоследствии нашли в ближайшем лесу. Немедленно организовали облаву с участием затребованного из Варшавы подкрепления. Облава не дала никаких результатов. Бандиты как в воду канули.

Уездное отделение милиции даже выдвинуло версию, что на самом деле в шайке гораздо больше людей. Помимо тех двух, уже известных бандитов, в нее входят еще и информаторы. Они осуществляют разведку и собирают сведения в районах. Иначе откуда бы у этой парочки такая прекрасная информация, позволяющая им действовать наверняка? Однако и эту теорию пока не удалось обосновать.

Бандиты главным образом облюбовали Цехановский уезд. Почти все налеты были совершены именно здесь, и лишь несколько — в соседних уездах. Потому-то весь накопившийся по этому делу материал воеводское управление и сосредоточило в Цеханове.

Дела этого работники следственного аппарата боялись как огня. Ничего, кроме неприятностей и разносов, оно не сулило. Поэтому каждый, кто так или иначе сталкивался с делом под грифом «Человек со шрамом», стремился как можно скорее передать его под любым предлогом другому.

Теперь, после показаний маленькой Ханки, настроение поручика Левандовского заметно ухудшилось. Он не без основания предчувствовал, что капитан Жвирский, которого недавно «осчастливили», вручив ему пухлые папки с этим знаменитым делом, тотчас же подбросит ему это «кукушкино яйцо».

Зато старший сержант Хшановский очень гордился. Честь его «подопечных» была спасена. Преступник оказался из района, который милицейский пост в Домброве Закостельной не обслуживал. Однако не успел он выразить поручику свою радость, как Левандовский с ходу опрокинул на него ушат холодной воды:

— Соберите, сержант, в Недзбоже те сведения, о которых я говорил. Не исключено, что бандит живет в одной из этих деревушек. А то, что он до сих пор почему-то обходил ваш район, может служить лишь подтверждением известной поговорки: «Хороший вор на своей улице не крадет». Может быть, он вас не беспокоил именно потому, а теперь не устоял перед соблазном, ведь в кассе магазина у него под боком лежали сорок семь тысяч злотых. Будучи своим человеком в этих местах, он предпочел не рисковать — боялся, вдруг Антонина Михаляк его узнает — и убил ее.

— Пан поручик, — пробовал возразить Хшановский. — Я служу в Домброве Закостельной почти восемь лет. Каждого человека тут знаю. Нет здесь такого, со шрамом над левым глазом.

— Это еще неизвестно. К тому же вовсе не доказано, что в этих местах живет именно тот, высокий, со шрамом. А может быть, как раз тот, что поменьше ростом, ведь его лица никто не видел?

Старший сержант ничего не ответил. Хочешь не хочешь, а пришлось ему сесть на мотоцикл и отправиться в Недзбож. Он вернулся часа через три без особых результатов. Жители Недзбожа, как и крестьяне других деревень, целыми днями копали в поле картофель. Поднимались они затемно и вечером, усталые, ложились спать пораньше. Никто из них не совершал вечерних прогулок на мотоцикле, никто никому не одалживал своей машины. И не было у них ни времени, ни желания разглядывать тех, кто проезжал на мотоцикле вдоль деревни.

Тем временем поручик Левандовский тоже не сидел сложа руки. Он побеседовал со многими жителями Малых Грабениц, набросал десятка полтора рабочих заметок, составил протоколы. Но что толку? Следствие не сдвинулось с мертвой точки.

Уже сгущались сумерки, когда милицейская «варшава» двинулась обратно в Цеханов, а старший сержант Хшановский вместе с капралом Кацпереком возвратились к себе в Домброву Закостельную.

### Глава 4. Прическа «трапеция»

Двумя днями позже старший сержант Станислав Хшановский облачился в новый мундир и, проверив, в порядке ли наградные колодки, отправился в Цеханов. В уездном отделении милиции он поздоровался со знакомыми, поговорил с поручиком Левандовским, мрачные предчувствия которого оправдались на все сто процентов: следствие по делу «человека со шрамом» передали ему. На первом этаже, в секретариате, сержант поинтересовался у симпатичной блондинки, пани Эльжбеты, в хорошем ли настроении сегодня майор и сможет ли он его принять.

— Сейчас у майора его заместитель и представители уездного народного Совета, Совещание продлится часа полтора: к двенадцати начальник просил подать ему кофе. А около часу дня вы сможете к нему пройти Я доложу. А что сказать, по какому вопросу?

— Вопросы разные. И служебные, и личного порядка.

— Приходите около часа. Майор никуда не уедет. Разве только что-нибудь срочное. Однако прежде, пан Хшановский, я бы посоветовала вам заглянуть к парикмахеру.

— О господи! — сержант растерянно провел рукой по волосам. — Очень вам благодарен, пани Эля, я совсем позабыл. Задал бы мне майор перцу!

Сержант уехал из Домбровы Закостельной не позавтракав. Время близилось к двенадцати, он почувствовал, что страшно голоден, и решил сначала перекусить, а потом сходить к парикмахеру, тем более что неизвестно было, как долго придется ему ожидать приема.

Хшановский свернул на Варшавскую улицу и вошел в ресторан. Несмотря на раннее время, ресторан был полон — в четверг в Цеханове базарный день. Однако сержанту повезло: только что освободился маленький столик у стены. Перед Хшановским скоро возник официант, пан Владзя — высокий видный блондин лет тридцати пяти.

Сержант недолюбливал этого официанта. Владислав Плевинский, по мнению многих клиентов, держался слишком развязно и фамильярно обращался с посетителями, в рабочее время от него нередко разило спиртным. Хшановский тут же почуял, что пан Владзя уже успел приложиться и потому был весьма разговорчив. Вместо того чтобы обслуживать голодных клиентов, он предпочитал болтать с ними.

— Наше почтение пану сержанту! Сколько лет, сколько зим! Сидите там, в своей деревушке, заколачиваете деньги, а к нам в Цеханов и заглянуть не хотите…

— Пожалуйста, порцию языка и пиво, — заказал Хшановский.

Волей-неволей официанту пришлось тащиться на кухню. Прошло немало времени — заказанное блюдо успело основательно остыть, прежде чем он вернулся и, поставив перед сержантом тарелку, продолжил свой монолог:

— Вам там, в деревне, неплохо живется. Ни картошки, ни муки покупать не надо. А уж кур, уток и гусей крестьяне принесут сколько душе угодно. Стоит только кое на что закрыть глаза.

— Что за глупости вы болтаете! — возмутился сержант.

— Хо-хо! Известное дело! У крестьян теперь денежки завелись. Кто самогон гонит, кто с поставками мухлюет, так что надо с милицией им дружить. Рука руку моет.

Сержант даже не пытался возражать захмелевшему Владзе. А тот продолжал болтать:

— Райская жизнь! Не то, что у нас тут. Прут с утра до вечера, а сдачу проверяют так, словно миллионы считают. Закажут четвертинку на двоих и уже мнят себя важными персонами. Или вообще ничего такого не заказывают, — добавил он, явно осуждая сержанта.

— Надо было идти в милицию, если там такая райская жизнь, — отрезал сержант.

— Не терплю нищеты. Но и этим кабаком я тоже сыт по горло. Куплю себе такси. И не какую-нибудь там «варшаву», а машину, на которую любо поглядеть, «опель-рекорд», например. Буду возить крестьян в костел на венчание. За один такой рейс можно самое малое куска полтора отхватить. Да еще и на свадьбе всегда можно заправиться как следует.

— Не советую, однако, за рулем пить так, как здесь.

— Будьте спокойны. Меня никто еще на этом не застукал и не застукает.

— Самые ловкие и те попадаются.

— Да? А «человек со шрамом»? Тот, кто кокнул эту вашу продавщицу из Малых Грабениц? Разок нажал на спусковой крючок, и наше вам, сорок семь тысяч злотых в кармане!

— Дойдет очередь и до «человека со шрамом».

— Не дойдет, — запротестовал Владзя. — Вам его в жизни не поймать! Никогда! Слишком вы глупы для этого. Слишком глупы! — пьяный официант кричал на весь зал.

Сержанту не хотелось устраивать скандал. Собственно говоря, следовало отправить пьяницу в милицию, чтобы протрезвился, но тут прибежала буфетчица, схватила Плевинского за плечо и вытолкала куда-то в служебное помещение. Хшановский. велел не допускать больше сегодня официанта к работе. Потом рассчитался и отправился в парикмахерскую.

Парикмахерская была неподалеку. На другой стороне улицы, почти напротив уездного отделения милиции, находился самый популярный в городе салон пана Кароля. На его витринах красовалась горделивая надпись: «Парикмахер из Варшавы».

Кароль Пшалковский открыл свой салон в Цеханове лет десять назад. Сначала это была всего лишь крохотная комнатушка. Но, по-видимому, дела Пшалковского шли все успешнее, и вскоре оборотистый парикмахер расширил свой салон, купив соседний магазинчик. А три года назад помещение парикмахерской снова расширилось. К тому же витрину салона украсила прелестная дамская головка с модной прической, а сам салон — еще более прелестная и изящная панна Галинка. Прибавилась еще одна надпись: «Дамские прически» и новый мастер — пан Зыгмунд, а также его помощница — Магда.

Однако цехановских модниц причесывала вовсе не Галинка. Настоящим мастером завивки был сам пан Кароль. По его словам, перед войной он практиковался у прославленного варшавского парикмахера Эвариста. Впрочем, пан Кароль не собирался расширять дамский зал. Он один не мог обслужить всех желающих. Однако для сотрудниц уездного отделения милиции, а также для жен старших и младших офицеров пан Кароль всегда находил время.

— От милиции до меня — рукой подать, — не раз шутил он, — приходится поддерживать добрососедские отношения.

В то же время появление в салоне Галинки немедленно увеличило число клиентов мужского пола. Все холостые милиционеры перестали бриться дома и охотно доверяли свои заросшие щетиной физиономии деликатным ручкам прекрасной парикмахерши… Клиенты флиртовали с ней без устали, однако дальше ни один из них не продвинулся. Галинка иногда соглашалась выпить чашечку кофе в «Ягеллонке» с кем-нибудь из офицеров милиции, но не больше. Или же в виде исключения поужинать и потанцевать в ресторане на рыночной площади. Но дальше традиционного прощального поцелуя возле порога ее дома никто не продвинулся.

Один из молодых милиционеров, всерьез увлекшийся Галинкой, сумел установить (несколько превысив при этом свои служебные полномочия), что она была замужем и развелась, оставив за собой свою девичью фамилию Гжешковская. Так что, если говорить о ее гражданском состоянии, панной Галинка вовсе не была. Открытие это произвело в свое время в Цеханове сенсацию. Однако оно мало что изменило. Девушка или же разведенная, Галинка оставалась столь же недоступной, как и прежде…

Пан Кароль встретил сержанта как старого знакомого. Поскольку в дамском зале не было ни одной клиентки, шеф сам усадил Хшановского в кресло перед зеркалом и набросил ему на плечи снежно-белую простыню.

— Знаю, знаю, — сказал он, склоняясь над шевелюрой сержанта. — Знаю все ваши огорчения. Экзамены на носу, а тут вдруг происшествие в Малых Грабеницах. Но не волнуйтесь: у меня причесываются и сама директриса училища, и многие преподавательницы. Вашей учительнице математики я на днях соорудил такую прическу, что она нахвалиться не могла.

— Трапецию ей надо бы сделать, — машинально проговорил погруженный в свои мысли начальник милицейского поста в Домброве Закостельной.

— Трапецию? — удивился парикмахер. — Не знаю. По-видимому, это что-то новенькое. Вашу пани Достомскую я причесал так, как всегда причесывалась знаменитая Горчинская. Великая артистка была! А какие у нее были изумительные руки! Как она умела владеть ими. Никогда не забуду ее в «Дон-Жуане» Риттнера. Она всегда говорила: «Никто не умеет причесывать меня так, как пан Кароль». Я причесывал ее уже после войны. Последний раз — за несколько месяцев до смерти. Она носила прическу с пробором посередине, волосы чуть прикрывают уши, а сзади три мягкие волны. Но «трапеция»? А как это выглядит?

— Равнобедренная трапеция… — рассеянно пробормотал сержант, приходя в себя, и в смущении начал импровизировать, стараясь как-то выйти из положения: — Это так: по бокам две волны… — он поднес руки к голове. — Сверху локоны, а все остальные волосы — назад.

Пальцы сержанта выделывали при этом замысловатые движения.

— А уши?

— Открыты, — категорически объявил Хшановский.

— Очень интересно, очень, — задумчиво проговорил пан Кароль. Его явно заинтересовало описание милиционера. — Пан сержант великолепно все описал! Какая наблюдательность! Завтра же попробую. Как раз утром ко мне собиралась жена заместителя начальника милиции. Ей такая прическа пойдет, и волосы подходящие. Разумеется, я скажу ей, что это новая прическа, о которой мне по секрету сообщил пан сержант.

«Недоставало только, — подумал про себя Хшановский, — чтобы и заместитель начальника имел на меня зуб».

— А что касается экзамена на аттестат — можете не беспокоиться. В нужный момент я шепну словечко кому следует. Лучше всего поговорить с самой директрисой и с Достомской. Я ей тоже сделаю «трапецию» и похвастаюсь, что на это меня вдохновил ее ученик сержант Хшановский.

Только этого не хватало! Комендант милицейского поста в Домброве Закостельной был в тихом отчаянии. Черт дернул заглянуть к этому болтуну! Ведь неподалеку есть еще одна парикмахерская, где Хшановский стригся много раз.

А тем временем мастер, ловко орудуя ножницами, продолжал:

— Этот налет пусть вас тоже не тревожит. За все придется расплачиваться поручику Левандовскому. Уж я-то знаю. Как-никак в курсе соседских дел Когда жена капитана рассказала мне, что ее муж передал это дело поручику, я сразу же подумал: нашли козла отпущения. Ну а про вас и про то, что люди там все следы затоптали, скоро забудут.

Наконец сержант вскочил с кресла, которое показалось ему средневековым орудием пыток. Стрижка была закончена.

— Сколько с меня? — спросил сержант.

— Ни гроша! — воскликнул пан Кароль. — Наоборот, это я должен вас благодарить. Прическа а ля трапеция, — прошептал он мечтательно. — Утром я повешу у дверей объявление: «Салон специализируется на последних парижских прическах а ля трапеция». А вы можете приходить ко мне стричься и бриться хоть каждый день. Я ни злотого с вас не возьму, даю слово. Пока не уеду из Цеханова.

— А разве вы собираетесь куда-нибудь уезжать? — удивился сержант.

— Поработаю тут еще с год. А потом продам парикмахерскую и уеду отсюда.

— Да где же вы устроитесь лучше, чем здесь? У вас ведь отбою нет от клиентов.

— Это верно. Я занят с утра до вечера и должен признаться — кое-что с этого имею. На жизнь хватает. Да и на черный день тоже немного грошей приберег. Да годы уж не те, и силы прежней нет. За целый день так намотаешься у этого кресла, что, когда поднимешься наверх, к себе, — спину не разогнуть. И климат здешний не для моего здоровья. Слишком сыро. Болота кругом. Собираются, правда, на месте болот озеро выкопать или осушить болота и разбить большой парк. Только когда все это будет? Да и с какой стати мне надрываться на старости лет ради нескольких лишних грошей? Свое заведение я смогу выгодно продать — дело полным ходом идет. Уеду отсюда и в Закопане поселюсь.

— Там много парикмахерских. Трудновато будет конкурировать с теми, кто давно там окопался.

— А у меня и в мыслях этого нет. Сначала с годик передохну. Мне ведь мало надо. А потом пристроюсь где-нибудь в парикмахерской. Но уже не так, чтобы работать на износ, по восемь-десять часов, а просто, чтобы иметь на кусок хлеба с маслом. Хороший мастер работу всегда найдет…

Выйдя из парикмахерской, Хшановский взглянул на часы. До срока, назначенного панной Элей, оставалось еще полчаса. Старший сержант решил направиться в САМ[1]. Жена составила ему целый список необходимых покупок. А кроме того, нужно бы воспользоваться случаем и купить что-нибудь для младшенького. Да и старшим дочерям какой-нибудь пустячок, чтобы не обиделись.

— Какая ужасная история, пан Хшановский! — встретила его заведующая магазином. — Я прямо расплакалась, узнав об этом. Я так любила нашу Тонечку. И что за беда? Надо же, такой конец!

— Я и не знал, что вы были знакомы.

— Даже очень хорошо. Мы много лет пели с ней в одном хоре. Только недавно ей пришлось от этого отказаться. Уж очень далеко и трудно было выбираться в город на репетиции. Она у нас первым альтом была.

— Да? Вот уж не думал. Даже не подозревал, что у нее голос, она так тихо говорила.

— Замечательный был голос. А какой слух! Если бы в молодости ее учили, она могла бы петь в опере. Звездой бы стала. Но что поделаешь, из деревни на сцену дорога длинная. Тонечка всю жизнь любила петь, у себя в деревне в костеле пела. И соло и в хоре. Ну и на всяких торжественных вечерах. Не заставляла себя упрашивать.

Сержант знал заведующую магазином много лет. Худощавая смуглая женщина лет тридцати, она обладала невероятной энергией. Подчиненных своих держала в ежовых рукавицах. В этом магазине ни разу не случалось недостачи. Кроме того, она прекрасно ладила с самыми различными покупателями, а в таком городе, как Цеханов, это было не так-то легко. Однако Хшановский понятия не имел, что эта женщина увлекалась пением.

— Как раз за неделю до этого, — продолжала заведующая, — Тонечка зашла ко мне в магазин. Она стояла вон там, где вы сейчас стоите. Веселая, довольная была и рассказывала мне, что получила большую партию товаров, а еще уголь и удобрение. Смеялась, что за одну неделю весь месячный план выполнит. Вот и выполнила! Господи, упокой ее душу!

— У нее был какой-нибудь мужчина?

— Мужчина? — заведующая не сразу поняла.

— Ну… друг, любовник. Был у нее кто-нибудь?

— Пожалуй, нет. Она никогда не говорила об этом. Знаю только, что, когда муж умер, она очень убивалась. С детьми у нее потом не очень гладко складывалось. Известное дело, как женщина энергичная, она сама привыкла всем распоряжаться, а дочери замужем, сыновья женаты. Несколько хозяек в доме, и каждой хочется командовать. Ну а поскольку она нестарая еще была, то и предпочла работать, а не сидеть на чужих хлебах и нянчить внуков. Несколько лет проработала здесь, в Цеханове, но мы-то с ней знакомы с детских лет. Мы ведь из соседних деревень. Тонечка старше меня почти на пятнадцать лет, — пояснила она.

— Сколько ей было лет, когда она овдовела?

— Больше сорока. Она рано вышла замуж, так уж водится в деревне. Сама еще молодая, а дети взрослые. Но за мужчинами никогда не бегала. Не то что эта Витка Млеко из Лорцинека, путалась со всеми парнями из окрестных сел, а теперь и здесь, в Цеханове, счастья ищет.

— От вас ничто не укроется.

— Да нет, пан Хшановский, я сплетни не собираю. Но чего только не наслушаешься здесь за целый день! Уши-то не заткнешь. Не было такого в Цеханове или в округе, о чем бы я через два часа не узнала во всех подробностях. Видно, людям делать нечего, коли есть время языки чесать. Ксендзу на исповеди или матери дома того не скажут, что тут говорят в очереди за ста граммами колбасы. И продавщицам рассказывают разные новости. Сюда ведь приходят не только за покупками, а как в салон или в кафе какое-нибудь — поговорить. Чего ради платить деньги в «Ягеллонке», когда в САМе можно бесплатно досыта наговориться.

— Это правильно, — согласился сержант.

— Да знаете, кабы я стала все это записывать, получилась бы целая хроника Цеханова, о какой ни ваша милиция, ни городской Совет и понятия не имеют. Уверяю вас.

— Значит, Михаляк была у вас в четверг, за неделю до гибели?

— А как же, была. Я еще уговаривала ее петь у нас в хоре на концерте в годовщину Освобождения, потому что наш теперешний альт ни в какое сравнение с Тонечкиным голосом не идет.

— А вы не знаете, что Михаляк в тот день делала здесь, в Цеханове?

— Пан Хшановский, когда женщина выбирается раз в неделю, а то и в две недели за пятнадцать километров в город, у нее столько дел тут, что неизвестно, с чего начать. И в уездный отдел кооператива нужно зайти, чтобы отчет сдать и товар из них выбить, иначе они одну ерунду пришлют. Ведь если сам не добьешься, так и не получишь — другие уведут. Ну и в универмаг заглянуть надо, может, что новое появилось. Вы же знаете, как теперь с обувью: полки ломятся, а купить нечего. И с тканями то же самое. С родными и знакомыми хоть несколькими словами переброситься нужно. Еще к парикмахеру зайти, укладку сделать, и к уездному начальству — там всегда дела найдутся. А времени на все — в обрез. Ведь домой нужно возвращаться засветло. Поэтому я с Тонечкой говорила всего минут пять. Она заскочила по дороге ко мне в магазин. Да у меня и у самой времени не было, работа ведь не ждет…

— Намек ваш понял, — рассмеялся сержант и начал прощаться с разговорчивой заведующей.

Та оправдывалась:

— Это к вам не относится. Для старых друзей у меня всегда минутка найдется.

— Увы, меня тоже работа ждет. Мне еще надо увидеться с начальником уездного отделения. Специально ради этого и приехал в Цеханов.

— Догадываюсь, в чем дело! Скоро экзамены на аттестат зрелости. Ну а потом вы, наверно, хотели бы попасть в офицерскую школу. Ведь правда?

— Все это не так просто. И аттестат еще вилами на воде писан. А в офицерскую школу попасть и того труднее.

— Не надо прежде времени падать духом, пан Хшановский. Ваши учительницы — все до одной — мои покупательницы. Можно шепнуть словечко ради такого доброго приятеля, как вы, пан сержант. И жена начальника милиции каждый день приходит за покупками. Для нее у нас всегда свежая ветчинка находится. Не на прилавке, так под прилавком. Дело известное: ты — мне, я — тебе. Так что замолвить словечко я всегда могу.

— Если бы мои успехи только от этого зависели! Ведь все гораздо сложнее.

— Ну доброе слово никогда не повредит, — убежденно сказала заведующая. — Всякая жена крутит мужем, как ветер мельничными крыльями.

— Только не нашим начальником, — вздохнул Хшановский и, распрощавшись с заведующей, поспешил в отделение.

— Ну вот, совсем другое дело! — встретила его симпатичная секретарша начальника. — Сразу видно, что над вашей прической поработали прелестные ручки панны Галинки.

— Вовсе нет, меня обслуживал пан Кароль.

— Он хороший мастер, но, по-моему, слишком любит болтать. Интересно, что он вам рассказывал?

— Мы обменялись мнениями насчет новинок в парикмахерском искусстве.

— Ну и к какому пришли выводу? — рассмеялась Эля.

— Я убедил его, что сейчас самая модная парижская прическа — а ля трапеция. И подробно объяснил, как она выглядит.

— В самом деле? — Эля смотрела на сержанта так, словно видела его первый раз в жизни. Он вдруг перестал быть старым увальнем Хшановским, в нем появилось что-то значительное. — Трапеция? — повторила она.

— Ну да, трапеция. Я кое-что в этом понимаю. Трапеция — сейчас самая модная прическа. Особенно равнобедренная. В которую можно вписать окружность.

— Фантастика! — Восхищение Эли возрастало с каждой секундой. — Завтра утром зайду к пану Каролю и попрошу, чтобы он меня так причесал.

— Лучше зайти после полудня, — очень серьезно заметил Хшановский. — С утра он будет причесывать жену начальника. Ей тоже захотелось сделать себе трапецию. Впрочем, я мог бы составить вам протекцию.

— Золотко! Век вас буду помнить. Майор сказал, что торопится в комитет, но я уговорю его вас принять…

Панна Эля сорвалась с места, исчезнув за дверьми, обитыми коричневым дерматином. Вернувшись, она с торжеством объявила:

— Майор просит вас зайти, — и, понизив голос, добавила: — Он сегодня в хорошем настроении. Воспользуйтесь. Это вам за трапецию!

Действительно майор встретил Хшановского очень благосклонно.

— Садитесь, сержант, садитесь. Что там у вас? Жена, дети здоровы? А как работа? Я не об этом налете — Левандовский уже принял дело, пусть он теперь переживает. Я имею в виду отчет.

— Ясно, пан майор, отчет мы заканчиваем. На будущей неделе я представлю его в письменном виде. Процент преступлений и нарушений в этом квартале у нас еще уменьшился.

— Но убийство Михаляк вам всю статистику попортило, — усмехнулся начальник милиции.

— И этого бандита поймаем, — заверил его сержант. — Я к вам именно для того и явился.

— Что-о? — удивился начальник. — Слушаю вас…

— Я хотел просить, пан майор, чтобы вы позволили мне принять участие в ведении следствия.

— В деле «человека со шрамом»?! — В голосе майора послышалось искреннее изумление. До сих пор каждый из его подчиненных стремился всеми силами увильнуть от этого.

— Так точно, пан майор. Я знаю, что дело очень сложное, но хотел бы попытаться. Вдруг мне повезет больше других.

— Вы смелый человек, сержант. Сразу видно: ордена свои вы получили вполне заслуженно — не прятали голову под перину. Жаль только, что некоторые решения вы принимаете поздновато.

— Как это понимать, пан майор?

— Ну хотя бы этот ваш аттестат зрелости. Разве не могли вы получить его лет двадцать назад? А не теперь, когда вам сорок стукнуло.

— Мог, пан майор. Да глуп был тогда. Мне казалось, что главное здесь, — сержант поднял руку и напряг мощные мускулы, — а не там, — и он выразительно постучал себе пальцем по лбу.

— Хорошо, что хоть на старости лет поняли. Как дела с учебой?

— Идут потихоньку. Пожалуй, на аттестат сдам. Так как же вы решите, пан майор?

— Насчет дела «человека со шрамом»?

— Так точно. Он сунулся в мой район и убил тут человека. Было бы справедливо, если бы и мне разрешили участвовать в расследовании преступления.

Майор усмехнулся:

— Вы столько лет прослужили в милиции, а запамятовали, что убийствами занимается воеводское управление. Даже если бы я и хотел поручить вам дело, я не имел бы на это права.

— Если бы вы замолвили за меня словечко, то меня допустили бы к расследованию. В воеводском управлении вам, пан майор, ни в чем не откажут.

Майор окончательно развеселился.

— Что с вами поделаешь, Хшановский. Словечко за вас я и в самом деле мог бы замолвить. Но как же милицейский пост?

— Я с этим управлюсь, пан майор. Район у меня спокойный, сумею за всем присмотреть. Даю вам слово. Можете не сомневаться.

— Хорошо, — согласился наконец начальник. — Разумеется, вы будете вести следствие не в одиночку. Я попрошу, чтобы вас подключили как помощника. А Левандовскому я о вас скажу еще до того, как мы получим инструкции из воеводства и прибудет человек оттуда. Послезавтра можете к нему явиться, но сперва загляните ко мне.

— Слушаюсь, пан майор!

Хшановский был счастлив. Он даже не заметил, как снова оказался в секретариате.

— Ну как дела, пан сержант?

— Прекрасно.

— Вы просили об отпуске или о помощи?

Секретаршу Элю страшно интересовало, о чем ходатайствовал немолодой начальник участка.

— Да нет, совсем не то. Разговор шел об убийстве.

— Ага, понимаю, — догадалась Эля. — Вы добивались, чтобы майор не передавал дела об убийстве вашему району. А знаете, я была уверена, что вы просто разыгрываете меня с этой трапецией. Позвонила парикмахеру, а он все подтвердил. И обещал меня принять, правда, не раньше конца недели, скорее всего в пятницу утром. Потому что из-за этой прически там уже целая очередь. Но откуда вам стало известно про новую моду?

— Да знаете, приятельница моей жены написала ей из Парижа…

Хшановский начал понимать, что эта злосчастная трапеция в конце концов завоюет ему популярность, особенно среди женского персонала милиции.

…После ухода сержанта майор глубоко задумался. Он прекрасно понимал, что подтолкнуло старого работника аппарата обратиться к нему с такой просьбой. Хшановский знает: его служебная деятельность уже идет к концу. Он слишком поздно взялся за ум. Впрочем, майор был уверен, что с таким прекрасным работником, как Хшановский, не могут не посчитаться. Вряд ли его вообще уволят до того, как он получит пенсию по выслуге лет. Но могло ли это удовлетворить такого самолюбивого человека, как Хшановский?

Майор, даже не заглядывая в личное дело, помнил биографию своего подчиненного. Семнадцатилетний паренек из-под Вдовиц сразу после освобождения попросился добровольцем в армию. Он даже прибавил себе лишний годик в свидетельстве о рождении. В то время он окончил всего лишь несколько классов начальной школы. Стал солдатом, однако не успел принять участия в битве за Берлин; вторая мировая война завершилась без его помощи. Зато ему пришлось сражаться в Бещадах с бандами УПА[2]. Под Дольними Устшиками его прошили очередью из автомата. Три пулевых ранения в грудь. Потом семь месяцев больницы и крест за отвагу.

Демобилизовался Хшановский, когда ему еще не было и двадцати. Тогда в милиции требовались мужественные люди. Капрала с крестом за отвагу приняли, конечно, с распростертыми объятиями, справки об окончании школы не потребовали. Закончив краткосрочные курсы в милицейской школе в Слупске, свежеиспеченный милиционер отправился за Одру, на Возвращенные земли.

Здесь скоро заметили его отвагу и решительность. Хшановский удачно провел несколько операций против банд «вервольфа». Он продвигался по службе и стал вначале заместителем, а потом исполняющим обязанности начальника уездного отделения в одном из небольших городишек на Одере.

Успешно справлялся со своей работой. Активно боролся со спекуляцией, ликвидировал бандитизм и всеми силами способствовал нормализации жизни в районе. Ему присвоили сержантское звание. Еще несколько курсов повышения квалификации в Лодзи и Пиле, и, наконец, он получил свидетельство об окончании начальной школы.

Но прошло еще несколько лет, жизнь страны нормализовалась, и теперь сержант на должности начальника уездного отделения милиции стал анахронизмом. Наступила эпоха людей образованных, специалистов. Специалисты теперь везде: не только на заводах и в учреждениях, но и в милиции. Кончилась эпоха «великого эксперимента», наступил период повседневной, нормальной работы.

Начальник уездного отделения получил очередное звание старшего сержанта, но одновременно с этим его перевели на более низкую должность. Однако он по-прежнему не понимал или не хотел понять, что «прекрасные времена» минули бесповоротно. А может, просто дело в том, что Хшановский тогда женился, пошли дети. Две дочери и последыш — сын.

Он получал то орден, то медаль, время от времени незначительную прибавку к жалованью. Так золотили пилюлю, когда возникал вопрос о необходимости перевести заслуженного работника на еще более низкую должность. В конце концов он осел в Домброве Закостельной, приняв маленький, состоящий из трех человек милицейский пункт. Только здесь он вполне осознал свое положение. И то не сразу, а спустя несколько лет, когда старшая его дочь решила поступить в техникум. Ибо одной начальной школы для современной девушки мало, на таком фундаменте будущего не построишь. А как насчет его собственного будущего?

Когда он всерьез принялся за учение, ему было уже под сорок. Упорно одолевал он класс за классом. Сдаст ли он теперь на аттестат зрелости? Майор от всей души желал ему этого, прекрасно понимая, что для пожилого человека такая задача не из легких.

Но ведь и аттестат — еще не все. Это не открывало широких перспектив перед начальником милицейского участка. Самое большее, на что он мог рассчитывать, — звание хорунжего. А ведь Хшановский, наверное, мечтает об офицерских звездочках и о возвращении, если не на прежнюю должность, то хотя бы на работу в какое-нибудь уездное отделение милиции. Майор уважал его стремления, однако в глубине души считал, что, выдвинув Хшановского в офицерскую школу, он поступит не совсем справедливо по отношению ко многим молодым, отлично зарекомендовавшим себя работникам милиции.

Год назад начальник уездного отделения беседовал со своим подчиненным по-мужски, прямолинейно. Когда старший сержант поинтересовался, может ли он с аттестатом зрелости рассчитывать на рекомендацию в Щитненскую офицерскую школу, майор ответил, что он будет поддерживать самых лучших, самых способных, ибо для него это единственный критерий.

Теперь старший сержант пришел к нему с просьбой разрешить ему участвовать в деле «человека со шрамом», на котором поломали зубы лучшие следственные работники нескольких уездных отделений, — видно, хочет доказать своему шефу, будто он и есть «самый лучший и самый способный». Майор не очень верил, что Хшановскому удастся раскрыть тайну загадочных налетов, но у него не хватило духу лишить старого работника такого шанса. Может быть, последнего в его милицейской карьере.

И он удовлетворил ходатайство сержанта, хотя при этом шел на известный риск: ведь это может плохо отразиться на работе в Домброве Закостельной.

Майор взглянул на часы. Ехать в комитет было уже поздно. Он позвонил туда и сказал, что приедет завтра, а потом попросил секретаршу вызвать поручика Левандовского. Когда поручик вошел в кабинет, майор спросил:

— Ну как подвигается ваше дело?

Молодой офицер развел руками.

— Делаю что могу. Прослушал уже более ста человек.

— И не сдвинулись с места, не так ли?

— Так точно, — произнес Левандовский.

— Вы связались с воеводским управлением? Они берут это дело?

— Мне показалось, они не особенно жаждут его получить. Мне поручили продолжать следствие и консультироваться с ними. Обещали всяческую помощь…

— Ничего удивительного, — буркнул майор. — Я бы на их месте поступил точно так же. Легкого успеха здесь не жди. А поэтому лучше осуществлять общее руководство, чем класть голову на плаху.

— Так точно, — поддакнул поручик. — Я тоже так их понял.

— Зато с послезавтрашнего дня вы получите помощника.

— Кого? — заинтересовался Левандовский.

— Я направляю к вам старшего сержанта Хшановского.

— Хшановского? Да ведь на нем пост в Домброве.

— Ну и что же? На время следствия он будет приезжать к вам.

— Слушаюсь, пан майор…

Поручика Левандовского даже обрадовал такой оборот событий. Всегда лучше разделить ответственность с кем-то еще, особенно в таком деле, которое не сулит большого успеха.

— Но помните, поручик: несмотря на разницу в званиях, вы ведете следствие сообща. Как говорится, рука об руку. И, разумеется, будете докладывать мне обо всех деталях.

— Так точно, пан майор.

— А теперь пожелаю вам сообща добиться успеха.

### Глава 5. Старший сержант начинает расследование

Когда Хшановский, как ему и было приказано, снова появился в кабинете начальника, майор для ндчала отчитал его:

— Ну, сержант, нечего сказать, хорошо же вы себя проявили! Вся работа в моем отделении из-за вас идет кувырком. Если бы я знал, никогда бы не доверил вам дело «человека со шрамом». Сотрудницы милиции вместо того, чтобы работать, только шепчутся по углам, а то и вообще стараются незаметно улизнуть.

— Что случилось? — забеспокоился Хшановский. — Я, кажется, ничего такого не сделал.

— Не сделал? И он еще говорит! А трапеция?

— Трапеция?

— Не прикидывайтесь, будто не понимаете. Взгляните-ка в окно. Видите объявление у Кароля: «Новейшие парижские прически а ля трапеция». Все бабы из-за этого с ума посходили. Моя тоже вчера соорудила себе новую прическу. А я и понятия не имел, что у меня есть сотрудник, настолько посвященный в парикмахерское искусство.

Майор взглянул на расстроенную и растерянную физиономию старшего сержанта и, не выдержав, расхохотался.

— Будь сейчас выборы, вас, сержант, наверняка избрали бы депутатом в Цеханове. За вас подали бы голоса все женщины и парикмахеры, то есть подавляющее большинство избирателей. У Кароля, кажется, записываются на месяц вперед. И в этом списке весь мой женский персонал. А для мужчин никакой прически не знаете? Особенно для таких лысеющих, как я?

— Ну уж это вы зря, пан майор, — усмехнулся Хшановский.

У майора была густая, темная, слегка волнистая и тщательно ухоженная шевелюра.

— А теперь, — вернулся майор к служебным делам, — отправляйтесь к поручику Левандовскому. Он уже знает, что вы будете работать сообща. Так вот, если вы на этом деле скомпрометируете себя, будете отвечать оба. А если повезет — разделите славу поровну. Однако я очень советую вам прежде всего старательно, не торопясь проштудировать дела. Там есть материалы о двадцати трех нападениях. Может быть, вы обнаружите что-то такое, на что ваши предшественники не обратили внимания.

— Так точно, пан майор.

— Ну тогда отправляйтесь, — майор улыбнулся служебному рвению своего подчиненного.

Старший сержант щелкнул каблуками и вышел из кабинета.

Комната, которую поручик Анджей Левандовский делил еще с одним офицером милиции, оказалась довольно тесной. Кроме двух столов и нескольких стульев, тут стояли еще три больших шкафа. Особенно много места занимал двустворчатый. Молодой офицер встретил сержанта приветливо. Он выразил надежду, что они сработаются и в конце концов поймают неуловимого бандита.

— Все дела, — сообщил поручик, — хранятся в этом большом шкафу. Тот, кому достается дело «человека со шрамом», получает в наследство весь шкаф с бумагами. Это довольно удобно, хотя шкаф с каждым днем уплотняется. От капитана ко мне этот гроб тащили четыре человека.

Поручик достал из кармана связку ключей, отыскал нужный и отомкнул дверцы шкафа. Снизу доверху шкаф был забит разноцветными папками.

— Теперь, сержант, вам хватит работы на несколько дней. Когда вы все это проштудируете, поговорим, что делать дальше. Можете располагаться вот за этим столом. Поручик Лесонь пока перебрался в другую комнату.

Сержант вытащил из шкафа первую попавшуюся папку и погрузился в чтение. Захлопнув ее, занялся следующей. Помня о совете майора, он читал не торопясь, часто возвращаясь к уже просмотренным бумагам. И заносил в толстую тетрадь свои собственные заметки и выводы.

Он ежедневно приезжал из Домбровы Закостельной. Еще не было восьми, когда он садился за стол с папками, с тем чтобы в четыре сесть на мотоцикл и вернуться домой, в деревню, где его ждала работа на милицейском пункте. И к тому же учебники. Лишь на пятый день Хшановский водрузил на место последнюю папку.

— Ну, сержант, теперь вы знаете столько же, сколько и я, и каждый из офицеров, занимавшихся этим проклятым делом. Что вы можете о нем сказать?

— Очень немного. Но кое-какими наблюдениями я хотел бы с вами поделиться. Может быть, они нам пригодятся.

— Очень интересно, — скорее из вежливости заметил поручик.

— Прежде всего обращает на себя внимание выбор места налетов. Получается, что все населенные пункты, где совершены ограбления, располагаются как бы в пределах одной окружности. Точнее говоря, в концентрических окружностях с общим центром в Цеханове. Даже те нападения, которые произошли на территории соседних уездов, вполне укладываются в эту схему.

Поручик усмехнулся и извлек из ящика стола карту Цехановского уезда. Карта была густо утыкана цветными булавками, со всех сторон окружающими город.

— Вы правы, сержант, — поддакнул офицер, — на штабной карте это видно особенно отчетливо.

— По-моему, — продолжал Хшановский, ничуть не обескураженный тем, что кто-то до него сделал то же самое открытие, — из этого следует, что бандит, или скорее бандиты, живут именно в Цеханове.

— Допустим, — согласился Левандовский. — Но, может быть, они живут, скажем, в Варшаве, а в Цеханов приезжают в дни операций.

Сержант игнорировал это замечание.

— Второе мое наблюдение связано с первым. Все нападения производились неподалеку от главных шоссейных дорог уезда. Они лучами расходятся из Цеханова. Для налета бандиты выбирали место, лежащее или на самом шоссе, или на его ответвлении, но на таком, которое проходит через другие деревни.

— Любопытное наблюдение, — поручик внимательно изучал карту. — В принципе вы правы, хотя последний налет и является исключением. Убийца, удирая из Малых Грабениц, должен был проехать деревню Униково, прежде чем попасть на шоссе Цеханов — Дзялдово.

— Это исключение только подтверждает правило, — продолжал гнуть свое старший сержант. — Не забудьте, пан поручик, что дорога Покрытки — Униково — Черухи очень оживленный тракт, хоть он не связан с Цехановом.

— Какой же отсюда вывод?

— Я думаю, такой: бандиты совершают нападение только в тех населенных пунктах, откуда легко добраться до шоссе и быстро вернуться в Цеханов, не привлекая к себе внимания. Главным козырем преступников является быстрота операций. Из каждого места, где был совершен налет, можно вернуться в Цеханов за полчаса, максимум за сорок минут. А это значит, что к тому моменту, когда в ближайшее отделение милиции сообщают о налете, преступники уже находятся в городе. Если они даже и не живут там, как вы считаете, они к этому времени успеют уже сесть на поезд. Поэтому, мне кажется, необходимо проследить за всеми мотоциклами, возвращающимися в город. Ведь мы уже знаем, что бандиты пользуются мотоциклами.

— В этом тоже нет полной уверенности, — возразил поручик.

— Стопроцентной уверенности у нас, конечно, нет, однако показания Феликсяка и тех женщин из деревни Лебки явно свидетельствуют, что бандиты бежали на мотоцикле. Мы можем принять это за аксиому.

— Мысль неплохая, но воплотить ее в жизнь трудно. От Цеханова отходят шесть больших дорог. Значит, на каждой из них должен дежурить милиционер, который будет записывать номера мотоциклов. Это заняло бы несколько недель. Боюсь, что стоит мне явиться с подобным предложением к Старику, и он выставит меня за дверь. Где он возьмет людей? Вы сами знаете, какие у нас штаты и сколько работы.

— Поэтому, поручик, может быть, нам и не надо идти с этой идеей к майору? Я даже прошу вас сохранить в глубокой тайне наш разговор. Контроль на дорогах надо осуществить так, чтобы в Цеханове никто об этом не знал. Возможно, придется прибегнуть к помощи воеводского или даже Главного управления.

— Почему? — спросил удивленно Левандовский.

— Потому что все происходящее в Цеханове, включая даже внутренние дела уездного управления милиции, сейчас же становится известно бандитам. Нагляднее всего это подтверждается фактами. Более тридцати раз устраивались засады, но преступники так и не попались на удочку.

— Вы предполагаете… — в голосе поручика зазвучала тревога.

— Я не могу совершенно исключить возможность того, что у бандитов есть свой информатор в милиции. А может быть, как это ни кажется парадоксальным, тот, второй, низенький, который всегда замаскирован и молчит, — работник милиции.

— Один из нас? Но это просто невозможно!

— А вы не задумывались, — прервал поручика Хшановский, — отчего так получается, что бандиты всегда обо всем прекрасно информированы? У продавщицы большая выручка, в среду она собирается отвезти эти деньги в банк, и преступники являются во вторник вечером. Приходский священник продал свою «варшаву», но еще не успел купить новый «рено», — и в тот же день «гости» навещают его приход. Крестьянин получает несколько десятков тысяч злотых за свеклу, а дома его уже поджидают. Наконец, в глубочайшей тайне мы организуем засаду. Трое милиционеров целых пять дней подкарауливают преступника в каморке за магазином. Продавец получает приказ не контактировать ни с кем, только обслуживать покупателей. Никто в деревне понятия не имеет, что милиция окопалась в магазине. Одновременно по всему уезду намеренно распространяются слухи, что в этом магазине выручка составила свыше ста пятидесяти тысяч злотых. Такого случая бандиты, казалось, не должны были упустить. Однако проходит пять дней — за деньгами никто не является. Мы снимаем засаду, и ровно через два дня «человек со шрамом» уже в лавке; он откровенно издевается над милицией, признает, что цель налета именно в этом, а не в тех пятнадцати тысячах, которые он попутно прикарманивает. Спрашивается, откуда, как не из милиции, преступники могли получить подобные сведения?

— Эго было бы ужасно. Просто в голове не укладывается.

— Я не утверждаю этого категорически, поручик, но такие выводы невольно напрашиваются.

— По-прежнему надеюсь, что вы ошибаетесь, хотя ничем не могу сейчас этого доказать. Однако без ведома майора мы никаких шагов предпринять не можем. На что это было бы похоже? Заговор подчиненных против непосредственного начальства?

— Вы правы, — согласился Хшановский. — Майор вне всяких подозрений, и, конечно, он должен знать, что происходит в его районе. Вам, пан поручик, все-таки придется посвятить начальника отделения в наши планы во всех подробностях. Я совершенно уверен, что он нас поддержит.

— Предпочел бы обойтись без этого разговора.

— Я тоже. Но ведь иного выхода нет.

— Ничего не поделаешь, раз необходимо, пойду к Старику.

— Благодарю вас, поручик.

— Допустим, мы получим его согласие. Все номера мотоциклов будут ежедневно регистрироваться. Но что это нам даст? Ведь только в Цеханове тысячи полторы мотоциклистов. А в окрестных деревнях их раза в два больше. Таким образом, у нас будет несколько тысяч подозреваемых.

— Значительно меньше. Всего несколько человек. Вспомните, поручик, огромное большинство налетов совершается в сумерках. В это время дня мотоциклов на дорогах совсем немного. А кроме того, нас будет интересовать только небольшой отрезок времени: около часа с момента налета.

— Гарантии никакой нет, но можно попробовать.

— Я думаю, что посты на шоссе мы установим на короткий срок. Если сравнить имеющиеся данные о налетах, то можно заметить, что почти все они приходятся на сентябрь, октябрь и начало ноября. Это и понятно. В осенние месяцы в деревне появляются деньги — выручка за урожай, за поставку свеклы. Да и время года благоприятствует налетам: длинные темные вечера. В другие месяцы ограбления совершались от случая к случаю, когда преступников ожидала уж очень богатая добыча. А в декабре, январе, феврале и марте нападений вообще не было.

— Верно, — согласился Левандовский.

— Преступник опасается оставить следы на снегу. В отличие от обычного охотника он и охотник и дичь одновременно. Охотится за деньгами и стремится ускользнуть от нас. А кроме того, зимой довольно трудно ездить на мотоцикле. Холодно, руки коченеют, мотоцикл может занести, да и аварии зимой случаются чаще.

— Мне все больше нравится ваш план.

— Если наши планы одобрит начальство, то после очередного нападения у нас будет десятка два подозреваемых. Следующий налет покажет, какие номера мотоциклов повторились. А после третьего нападения все станет ясно.

— В ваших рассуждениях есть один просчет.

— Какой, поручик?

— Вы говорите о трех налетах. Между тем бандит начал убивать людей. Он уже не удовлетворяется деньгами. Мы не можем спокойно дожидаться нового преступления.

— Естественно, дожидаться мы не будем. Возможно, нам удастся схватить его раньше.

— Каким образом?

— Если сумеем догадаться, кто он, на основе данных, описанных в этих делах.

— Не представляю, как вы это сделаете.

— Я тоже еще не знаю. Но, возможно, нам удастся приблизиться к разгадке, а это облегчит розыск.

— А если бандит использует фальшивые номера мотоциклов, меняя их при каждой новой операции?

— Это почти исключено. Если не сам бандит, то мотоцикл его наверняка из Цеханова. Ведь, совершая нападения, он пользовался лишь шоссейными дорогами, ведущими сюда. Если бы на каком-то цехановском мотоцикле то и дело менялись номера, это показалось бы подозрительным. Хотя бы соседям. А ведь бандиты, по крайней мере один из них,— человек, явно не навлекающий ничьих подозрений.

— Однако тот человек, если он действительно из нашего города, сразу же заметит усиленный контроль на дорогах.

— Именно поэтому сейчас для нас важнее всего, чтобы он этого не заметил. Мы и должны хранить этот факт в глубокой тайне. Не может быть и речи о патрулях службы движения или о милиционерах с повязками. Эти люди должны ежедневно конспиративно приезжать из Варшавы, к тому же состав групп должен постоянно меняться. И регистрировать номера надо незаметно для постороннего взгляда.

— Ну это как раз самое простое. Можно фотографировать каждый проезжающий мотоцикл.

— Но ведь это придется делать, очевидно, уже в сумерках, — удивился сержант, — а то и совсем ночью.

— Ничего. Будут фотографировать при помощи инфракрасных лучей. Есть такой способ. Ну и, конечно, замаскируют аппарат, чтобы никто ничего не заметил. Незачем даже каждый день проявлять снимки. А если бандиты что-нибудь предпримут, мы немедленно проявим пленку.

— Я заметил еще одну любопытную деталь, пока просматривал дела, — заметил сержант.

— Ого! — поручик все с большим уважением поглядывал на своего помощника.

Когда майор сообщил Левандовскому о новом сотруднике, поручик обрадовался лишь тому, что будет с кем разделить ответственность за неудачное следствие. Ну чем мог помочь ему в расследовании пожилой мужчина, «железный сержант», оставленный на работе в милиции за прошлые заслуги, какая польза от такого сегодня? Но неожиданно партнер оказался человеком находчивым и проницательным. К делу «человека со шрамом» люди, получавшие его, относились равнодушно, заранее смиряясь с мыслью, что разоблачить неуловимого бандита не удастся. Полученное задание казалось им незаслуженной карой. А старший сержант Хшановский не боялся этого дела. Он добровольно вызвался расследовать его и верил в победу. Кроме того (поначалу поручик этого совершенно не оценил), Хшановский, не имея профессионального образования, обладал колоссальным многолетним опытом работы. Молодой офицер чувствовал теперь себя гораздо увереннее. Может быть, и в самом деле они вдвоем сумеют сделать то, что не удалось их многочисленным предшественникам…

— Вы заметили, пан поручик, что бандиты всегда забирают только наличные? Ведь они не раз совершали налеты на дома зажиточных людей, на богатые приходы, где легко захватить дорогие меха, серебро или драгоценности. Я помню такой момент в показаниях ксендза из Васёрова: бандит, тот, что со шрамом, выдвинул ящики письменного стола, вытащил оттуда деньги, ювелирные изделия, три пары золотых часов, какие-то серебряные безделушки. Все это он оставил на столе, но внимательно пересчитал деньги и придирчиво спросил, почему в пачке не хватает пяти тысяч злотых.

— Это тот ксендз, который продал машину?

— Он самый. «Человек со шрамом» взял наличные, но к золотым часам и прочим мелочам не притронулся. Хотя они представляли не меньшую ценность, чем пачка банкнот.

— Однако, если память мне не изменяет, раза два они забирали ювелирные изделия. Ну да, я помню, об этом упоминается в делах.

— Совершенно верно. Но даже и тогда всех драгоценностей они не забрали. Один раз был взят старинный браслет, в другой раз — колечко с жемчужиной. В обоих случаях драгоценности взял не «человек со шрамом», а тот, второй, низенького роста. Это любопытно. Ведь всегда инкассатором выступает «человек со шрамом». Тот, с черным чулком, обычно только прикрывает его.

— Ничего особенно любопытного я в этом не вижу. Вероятно, безделушки понравились тому, черненькому, и ему захотелось их присвоить.

— Но ведь это может свидетельствовать… — сержант осекся.

— О чем?

— Боюсь, что в настоящий момент мой вывод бездоказателен. Так что пока я лучше умолчу о нем. Это может увести нас слишком далеко и, возможно, по ложному пути.

— Итак, — подытожил поручик, — мы поговорим с майором и будем ходатайствовать о том, чтобы на выездных путях из Цеханова были установлены наблюдательные посты.

— У меня есть еще одно предложение.

— Я вас слушаю.

— Мы должны искать человека со шрамом.

— Да ведь мы, кажется, все время только этим и занимаемся!

— Верно. — Старший сержант улыбнулся. — Но я хочу сказать, что мы должны организовать розыск людей с характерной отметиной на лбу.

— Мои предшественники, — объяснил Левандовский, — всегда с этого начинали. Было даже составлено несколько докладных об этом, но безрезультатно. Все свидетельствует о том, что бандиты отсюда, из Цеханова. Город не так уж велик, и я до сих пор не пойму, каким чудом человеку с такой характерной меткой удается так долго скрываться. Всем милиционерам дан приказ проверять документы, обыскивать и прямо доставлять в отделение мужчин со шрамом над левым глазом. Десятка полтора людей было задержано, но их пришлось тут же освободить: выяснилось, что с нашим «человеком со шрамом» они не имели ничего общего. Кроме метки на лбу. Если бы бандит ходил по улицам Цеханова, он, наверное, давно оказался бы у нас в руках.

— А может быть, в Цеханове живет тот, другой? А высокий — где-нибудь поблизости или даже в Варшаве, а сюда приезжает только в дни налетов? Впрочем, мы не знаем, как выглядит этот шрам. В своих показаниях пострадавшие говорят просто о шраме над левым глазом. Но какова форма этой метки, нигде не упоминалось. Не говоря уже о том, что расстояние от глаза до линии волос довольно велико. Шрам может находиться над самым глазом, а может и выше, и тогда его прикроет прядь волос или глубоко надвинутая шапка.

— В делах об этом действительно ничего не сказано. Но после нескольких налетов мы пригласили художника, который по рассказам свидетелей набросал лицо преступника со шрамом на лбу. Эти рисунки хранятся в воеводском управлении в Варшаве, и мы можем их затребовать. Я хорошо помню, что шрам похож на угол. Более короткая его сторона — тут же, над глазом, подлиннее — наискось на лбу, не доходит до линии волос. Все, кто сталкивался с бандитом, утверждают, что шрам — светло-красного или розового цвета, как свежезатянувшаяся рана. Такой шрам не прикроешь ни шапкой, ни волосами.

— Думаю, неплохо было бы поискать в уезде, расспросить начальников участков, милиционеров, нет ли в их округе похожего человека.

— Я же говорил вам, что по уезду было разослано объявление о розыске.

— Этого мало. Я знаю из собственной практики, что на такие циркуляры не очень-то обращают внимание, а через несколько недель вообще забывают о них. Другое дело — запрос уездного управления, на который требуется ответить в точно обозначенный срок. И еще нужно обязать линейный отдел милиции при вокзале вести наблюдение за людьми, прибывающими в Цеханов поездами. Если «человек со шрамом» живет за пределами нашего города, он должен появляться здесь, по крайней мере, в дни операций или перед самым нападением, чтобы как следует изучить место. Все преступления свидетельствуют о великолепном знании района, а это значит, что бандиты изучили его в деталях.

— Вы правы, сержант. Такое распоряжение отдать необходимо. Хотя все будут нас проклинать: подкинули работы, ведь ее у людей и так хватает.

— Пусть клянут, лишь бы схватить преступников. Я сам ни одного прохожего не пропущу, первым делом присмотрюсь, нет ли у него на лбу подозрительной отметины…


* * *


Вопреки опасениям молодого офицера начальник отделения не высказал ни удивления, ни гнева и тут же одобрил их предложения. Левандовский был хорошим товарищем и не стал присваивать себе идей сержанта Хшановского.

— Ну что ж, — сказал, заканчивая беседу, майор, — это хорошо, что к делу подключился человек, стоящий несколько в стороне от нашего учреждения. У него иной, более объективный взгляд на происходящее. И впрямь трудно объяснить, каким образом бандиты получают сведения, которые известны лишь в стенах этого здания. В такой ситуации необходимо проверить даже худшие предположения. Люди — всего-навсего люди. Я буду рад, если подозрения Хшановского не подтвердятся, но еще больше обрадуюсь, если вы схватите преступника. Потому что теперь это уже не просто похититель денег, а убийца.

### Глава 6. Снова налет!

После войны в деревне Сарнова Гура немало хозяев возводили свои дома на выселках. Компактная застройка деревни нарушилась. Многие считали, что жилой дом и хозяйственные строения удобнее ставить прямо посреди своего участка за чертой деревни, на выселках. На одном из таких выселков обосновался Юзеф Межеевский вместе с женой, тремя сыновьями и дочерью.

В тот день отец о сыновьями копали картошку метрах в трехстах от дома. Мать с дочкой вернулись домой раньше, чтобы успеть управиться со скотиной. Было около трех часов дня, когда двери из сеней на кухню распахнулись и в дом вошли двое мужчин: один высокий, второй — пониже ростом. У обоих в руках были пистолеты. Лицо невысокого мужчины закрывал черный чулок, у другого, высокого и светловолосого, на лбу, над левым глазом, углом выделялся ярко-красный шрам. Ниже лицо закрывала темная маска. Низенький остановился в дверях, высокий прошел на середину кухни.

— Не бойтесь, — бросил он перепуганным женщине и девочке, — ничего дурного мы вам не сделаем. Можете продолжать свою работу. Но отсюда не выходить.

Человек со шрамом сел на стул возле окна. Отсюда хорошо видна была дорога, идущая от деревни к выселкам. Человек с чулком на лице молча встал у дверей.

Прошло более двадцати минут. У охваченной ужасом хозяйки и ее тринадцатилетней дочери все валилось из рук. Они с трудом делали вид, что заняты делом. Однако бандиты не обращали на них никакого внимания, они следили лишь за тем, что происходило на улице.

Вдруг высокий отпрянул от окна, воскликнув:

— Едет!

Его низенький сообщник тотчас укрылся за дверьми, ведущими в сени, а блондин — за печной выступ так, чтобы вошедший не заметил его.

— Молчать! — сказал он женщинам. — Иначе пристрелю!

К дому подъехал на велосипеде почтальон. Он слез с седла, прислонил машину к крыльцу и вошел в кухню, не замечая укрывшихся бандитов.

— Добрый день! — весело приветствовал он обитателей дома. — Я привез вам деньги. Не густо, правда, всего сто злотых, но и они в хозяйстве пригодятся.

Он скинул с плеча туго набитую кожаную сумку, положил ее на стол и принялся искать квитанцию почтового перевода.

В этот момент низенький, стоящий за дверью, толкнул ее так, что она с шумом захлопнулась. На этот звук почтальон повернул голову и увидел перед собой фигуру с пистолетом.

— Ни с места! Руки вверх! — Второй преступник вышел из укрытия и тоже навел на работника почты оружие.

Женщины, испуганные не меньше почтальона, видели, как он побледнел. Кровь отхлынула от лица, и на лбу выступили крупные капли пота. Почтальон медленно поднял руки вверх.

— Не убивайте его! — отчаянно закричала девочка.

— Если он будет умником, мы его не тронем, — успокоил ее бандит и приказал своему помощнику: — Обыщи-ка его. Нет ли при нем оружия?

Второй бандит приблизился к почтальону так, чтобы не помешать высокому держать его на мушке. Остановившись за спиной своей жертвы, он проворно и ловко проверил карманы и отошел в сторону, сделав знак, что обысканный безоружен.

— Повернись лицом к стене! — приказал почтальону человек со шрамом.

Под дулом пистолета почтальону не оставалось ничего другого, как выполнить приказ. Второй бандит стоял, не спуская глаз с почтальона и женщин. Человек со шрамом подошел к сумке на столе.

— Опусти руки, — милостиво разрешил он, потом извлек из сумки деньги и бланки почтовых переводов. На бланки едва взглянул, но тщательно пересчитал наличные.

— Тут восемнадцать тысяч двести девяносто злотых, — сказал бандит и, обращаясь к хозяйке, добавил: — Хорошенько запомните: восемнадцать тысяч двести девяносто злотых. Так вы и скажете в милиции, чтобы не подумали, будто почтальон, воспользовавшись нападением, присвоил себе часть денег.

Он не торопясь спрятал деньги в карман и, подойдя к окну, посмотрел на улицу.

— Можем идти, — сказал он своему сообщнику, а остальным бросил: — Еще четверть часа из дому не выходить. Ну с богом!

Оба бандита исчезли так же внезапно, как и появились. Почтальон рванулся к окну.

— Отсюда их не видать. Есть окна, выходящие на другую сторону?

— Там, в комнате, — девочка показала на дверь.

Почтальон с хозяйкой прошли в комнату и осторожно выглянули в окно. Бандиты не спеша шли через поле к небольшой роще метрах в ста от дома.

— Я еду в деревню! — крикнул почтальон. — Нужно сообщить в милицию! У старосты есть телефон.

— Вы лучше посидите немного, — предостерегла его хозяйка. — Подождите, покуда они скроются в роще. Оттуда они вас не увидят.

Они подождали еще несколько минут, и, когда бандиты скрылись за деревьями, почтальон кинулся к своему велосипеду.

— Холера! — грубо выругался он. — Эти сучьи дети перерезали мне обе покрышки. Придется идти пешком.

— Беги позови отца, — послала мать девочку за работающим в поле хозяином.


* * *


Поручик Левандовский и старший сержант Хшановский уже закончили работу, когда в отделение милиции поступило сообщение об очередном налете «человека со шрамом». Минуты две спустя милицейская «варшава» уже неслась в сторону Сарновой Гуры. Не прошло и получаса, как машина затормозила у дома старосты. По дороге сержант внимательно наблюдал за шоссе, следил, не появятся ли на нем мотоциклисты, и на всякий случай записал номера двух встречных машин.

— Где этот почтальон? — спросил поручик, выскакивая из «варшавы».

— Он пошел обратно к Межеевскому. В тот дом, где его ограбили. Я велел ему ждать там и ничего не трогать.

Молодой офицер не мог удержаться от улыбки. То ли сказалось влияние прочитанных детективов, то ли инструкции, разосланные милицией, но успех налицо. В отличие от прошлых случаев тут побеспокоились сохранить следы.

— Садитесь, староста, и показывайте дорогу.

Еще через несколько минут машина въехала вс двор к Юзефу Чежеевскому.

Семья крестьянина и ограбленный почтальон ждали их возле дома. Работники милиции приступили к следствию: сфотографировали место преступления, начали подробный допрос потерпевших.

— Я не мог защищаться, — оправдывался несчастный почтальон. — Один из них встал прямо передо мной, другой — у меня за спиной. У обоих пистолеты. Сделай я хоть шаг — и мне конец. Если бы даже у меня было оружие, они бы его отняли. Они просто врасплох меня захватили. Я спокойно вхожу в комнату, здороваюсь с хозяйкой, а тут вдруг выскакивает из-за угла этот тип и говорит: «Руки вверх». Что мне оставалось делать?

— К вам никто и не предъявляет претензий, — успокоил почтальона старший сержант.

— Может быть, милиция напишет в почтовую контору, что я не виноват? А то ведь у меня будут неприятности, того и гляди, заставят выплачивать деньги, которые эти бандиты забрали…

— Мы, пан поручик, — вмешалась в разговор хозяйка, — тоже не могли ему ничем помочь. Что мы можем — две бедные женщины против мужчин, да еще вооруженных. А Ирка ведь совсем еще девочка.

— Ясно. Если понадобится, мы пошлем руководству почты официальное письмо с объяснением обстоятельств. Скажите, — обратился поручик к почтальону, — зачем вы вошли в дом Межеевских?

— У меня был для них денежный перевод. Я пришел вручить его.

— У вас всегда при себе столько денег?

— Нет. Обычно три, от силы четыре тысячи злотых. Но осенью переводов всегда больше; с сахарного и молочного заводов или за поставки табака по контрактам. Сейчас вот как раз выплачивают за табак.

— Вы тоже сдаете табак? — спросил Левандовский хозяина дома.

— Нет, — отозвался тот. — С ним слишком много возни. Нужен сарай для сушки листьев и их обработки. А потом у меня тут чернозем. Он хорош для сахарной свеклы, пшеницы. Табак же любит почвы легкие и хорошо унавоженные.

— Пан поручик, — вмешался почтальон. — Табак больше всего разводят в Зохах и тамошних деревнях, а в Сарновой Гуре немного. Сейчас фабрика расплачивается с крестьянами, ежедневно поступает десятка два крупных переводов. Счастье еще, что я в Зохах уже успел побывать. Ведь у меня было больше шестидесяти тысяч злотых. Обычно я еду сюда с другой стороны, от Скаржинка, через Лебки до Сарновой Гуры, а потом уже в Зохи. А сегодня мне подвернулся попутный грузовик с сахарного завода, и меня прихватили вместе с велосипедом. Потому-то я и начал от Зох, где были самые крупные выплаты.

— А что это за перевод Межеевскому? — поинтересовался поручик.

— Небольшой, на сто злотых. От кого-то из Цеханова. Поискать?

— Поищите, — попросил поручик. Он прекрасно понимал, что на бланке почтового перевода не найдет отпечатков пальцев преступников. Все допрошенные подтвердили, что бандит был в перчатках.

— Найти этот перевод легко, — пояснил почтальон. — Бланк заполнен на машинке. Вот он, пожалуйста.

Почтальон протянул поручику почтовый бланк.

— О-о! — воскликнул офицер милиции, разглядывая перевод. — Поглядите-ка, сержант. Неслыханная наглость!

Сержант разглядывал квитанцию, не скрывая изумления. В графе «Отправитель» было напечатано: «Анджей Левандовский», а под фамилией стоял домашний адрес поручика.

— Это уж слишком! — разволновался офицер. — Сукин сын откровенно издевается надо мной. Ну, только бы добраться до него!

Бандиты, однако, замели за собой следы, поиски в рощице ничего не дали, и поручик Левандовский вынужден был отложить сладостную минуту мести на неопределенный срок.

— Этот лесок, — пояснил сержант Хшановский, — доходит до самого шоссе Плонск — Цеханов. Между деревнями Крашове и Скаржинек много дорог и тропинок, по которым можно добраться до шоссе. Я думаю, бандиты приехали на мотоцикле, спрятали его где-то на краю леса, а после налета на нем же возвратились в Цеханов.

— Сколько времени прошло с момента налета до того, как вы подняли тревогу? — допытывался поручик.

— Он запретил нам еще четверть часа выходить из дома, — ответил почтальон. — Но я выскочил раньше, как только они скрылись в лесу. Хотел на велосипеде ехать к старосте, но эти мерзавцы перерезали обе покрышки. Пришлось добираться пешком.

— Отсюда до старосты, пожалуй, около километра, — заметил старший сержант.

— Нет, больше полутора, — поправил староста. — Мой дом на другом конце деревни.

— Вы были в это время дома?

— Нет. Свеклу копал. Недалеко от дома. Сын меня позвал.

— Значит, с момента нападения до вашего телефонного звонка в милицию прошло примерно полчаса. Верно?

— Не знаю. Как только Адась крикнул мне, что почтальона обобрали, я пошел домой и позвонил в Ойжень, на милицейский пост.

— А вы, — обратился поручик к почтальону, — в котором часу вошли в дом Межеевского?

— Слезая с велосипеда, — объяснил тот, — я взглянул на часы. Было десять минут четвертого. Позже я уже не следил за временем.

— Вся операция продолжалась не более пяти минут, — подсчитал поручик. — Значит, бандиты покинули дом пятнадцать минут четвертого. Донесение в милицию поступило без пяти четыре, через сорок минут после случившегося. Отсюда до Цеханова, как показал спидометр нашей «варшавы», шестнадцать километров. Хотя в лесу преступники большой скорости развить не могли, все-таки в тот момент, когда мы выехали из города, они уже не меньше десяти минут были дома. И возможно, даже наблюдали, как мы выезжаем.

— Да, пожалуй, вы правы, — подтвердил капрал, который вел милицейскую машину.

На этом расследование пришлось закончить, и Левандовский со своей группой вернулся в уездное отделение. Вскоре оба — поручик и старший сержант — предстали перед майором. Тот был явно обеспокоен.

— Этот мерзавец знает буквально обо всем, что у нас происходит, даже о том, что следствие ведете вы. Заманить почтальона в засаду — такие проделки известны давно, чуть ли не с тех пор, как существует почта. Но заполнить бланк на имя офицера, ведущего следствие, — это их собственная идея.

— Пан майор, мы должны теперь разыскать машинку, на которой заполнен бланк. В Цеханове много пишущих машинок, но проверить их в учреждениях нетрудно. Тем более что у этой характерный дефект. Буква «в» у нее сбита, а «о» немного выше строчки.

— Любопытно, — задумчиво проговорил майор. Он внимательно осмотрел бланк перевода, потом открыл папку с надписью «К докладу» и вынул оттуда одну из бумаг. — Поиски займут у нас немного времени, — майор вдруг посерьезнел. — Эту машинку с поврежденной буквой «в» я прекрасно знаю. Я не раз требовал, чтобы ее починили. Она находится в соседней комнате. В моем секретариате. Сержант, пригласите сюда секретаршу.

В кабинет вошла Эля.

— Скажите, панна Эля, — спросил майор, — вы заполняли в последнее время бланки почтовых переводов?

— Нет, пан майор.

— А может быть, кто-нибудь другой пользовался вашей машинкой для этой цели?

— Ну разумеется, — спокойно отвечала секретарша. — Пан поручик Левандовский.

Если бы в кабинете майора разорвалась бомба, это не произвело бы такого эффекта. Левандовский побелел как стена, открыл рот, но майор дал ему знак молчать. Старший сержант с удивлением воззрился на молодого офицера.

— И давно поручик Левандовский заполнял этот перевод? Он заполнил один бланк или больше?

— Несколько дней назад. Дня три-четыре, — Эля была несколько удивлена этими вопросами, однако смущения поручика не заметила. — Поручик отпечатал два или три бланка. Один был в машинке, а другие лежали на столе.

— Спасибо. Ты нам больше не нужна, — майор от волнения обратился к девушке на «ты».

Секретарша покинула кабинет.

— Слушаю вас, поручик.

— Это чудовищная провокация! Какое-то фантастическое стечение обстоятельств. Ведь я же не бандит и не его сообщник. Прошу взять меня под стражу и назначить расследование. Это ужасно! Вот негодяи! — Молодой офицер был близок к отчаянию.

— Вы в самом деле печатали бланки на машинке?

— Печатал, — признался Левандовский. — Каждый месяц я перевожу триста злотых матери и двести злотых младшему брату. Он студент вроцлавского техникума. Получив зарплату, я заполняю бланки на машинке панны Эли, потому что пишу как курица лапой, Зарплату нам выдали первого, а второго октября я печатал бланки. Это было не четыре, а пять дней тому назад. Два бланка перевода.

Майор глубоко вздохнул:

— Успокойтесь, поручик. Я вам верю, но для порядка произведем проверку. Кто-то явно старается бросить на вас подозрение. В вашу пользу прежде всего то, что именно вам первому пришло в голову, что сообщник может работать в аппарате милиции. Кроме того, будь вы злоумышленником, зачем бы вы стали заполнять бланк на собственную фамилию, даже отпечатав его на машинке секретариата? К этой машинке имеет доступ любой сотрудник отделения. Но, повторяю, хотя я убежден в вашей невиновности, дело очень серьезное и неприятное. Банда имеет доступ к пишущей машинке уездного отделения милиции, этот факт в комментариях не нуждается.

— Пан майор, — предложил старший сержант. — Я могу выяснить на почте историю этих переводов.

— Отправляйтесь, сержант. Но, разумеется, все происходящее должно остаться в тайне. А вы, поручик, чтобы не пугать своим видом народ — вы смахиваете сейчас на мертвеца, — побудьте немного в моем кабинете. Возьмите вот эти папки, сядьте за столик у окна и хотя бы делайте вид, что работаете.

— Позвольте, пан майор, сдать вам оружие.

С этими словами Левандовский положил на стол начальника свой пистолет.

— Хорошо.

Майор спрятал оружие в ящик стола.

Сержант вышел из кабинета, а Левандовский присел к окну. Он пытался читать лежащие перед ним дела, но буквы прыгали перед глазами.

Старший сержант не возвращался довольно долго. Тем временем в кабинет майора входили посетители, офицеры, сотрудники отделения. Каждый с любопытством поглядывал на Левандовского: почему поручик работает не в своей комнате, а у Старика?

Наконец двери распахнулись, и появился Хшановский. Левандовский впился в него взглядом утопающего, который хватается за соломинку.

— Я проверил, пан майор. Все правильно. Поручик Левандовский пять дней назад отправил своим родным два перевода. Служащая прекрасно помнит, что он сам отправлял эти деньги.

Молодой офицер вздохнул с облегчением.

— Зато тот, третий, перевод отправили позавчера. И никто из сотрудников почты не помнит, приходил ли в этот день к ним поручик. Никто не помнит, кто именно отправлял деньги Юзефу Межеевскому. Тогда на почте было очень много народу. Сотрудница табачной монополии принесла больше ста переводов для владельцев табачных плантаций. Одно окошко закрыли на целый час. Так что возле второго окошка образовалась очередь. Почтари работали как заведенные, и никто не смотрел на лица, только на документы.

— Я предполагал, что так и будет. Ловкий прием. Бандит, возможно, не рассчитывал, что его маневр приведет к аресту Левандовского, но все-таки надеялся дезорганизовать следствие, посеяв недоверие к сотрудникам милиции. К счастью, мы разгадали его маневр. Заберите свою «пушку», поручик.

Майор достал пистолет из ящика стола и отдал его Левандовскому.

— Теперь нужно дать приказ наблюдателям на шоссе, чтобы срочно проявили пленки.

— Прошу прощения, пан майор, — заговорил Хшановский, — но, чтобы не ждать полчаса на почте, пока разыщут копии квитанций, я сгонял на мотоцикле и отдал такое распоряжение. Они обещали завтра утром доставить полный список номеров.

Майор с одобрением взглянул на старшего сержанта. Оперативность и находчивость старого сотрудника все больше изумляли начальника уездной милиции. Он не жалел, что подключил сержанта к делу «человека со шрамом».

— А на этих снимках можно увидеть и фигуры едущих?

— Да, но только со спины, — объяснил Хшановский. — Мотоцикл фотографируют, когда тот минует наблюдателя. Это не так заметно. И кроме того, номер на задней табличке виден отчетливее, чем на переднем колесе.

— Может быть, мы узнаем его со спины? — Левандовский, очнувшись от недавних переживаний, наконец обрел голос.

— Очень сомневаюсь, — пессимистически отозвался майор.

Работники воеводского управления сдержали слово. Рано утром на столе майора появился запечатанный сургучной печатью пакет со штемпелем «Совершенно секретно». Начальник милиции вскрыл пакет и обнаружил в нем номера двадцати шести мотоциклов, въехавших в город в день рокового налета. К списку номеров были приложены фотографии. Набор из двадцати шести спин, мужских и женских. Почти все машины имели либо регистрационные номера Варшавского воеводства, либо принадлежали жителям Цеханова и соседних уездов. Лишь четыре из них оказались из других воеводств.

Майор вызвал к себе в кабинет Левандовского и старшего сержанта и показал им списки и фотографии. Хшановский внимательно рассматривал каждый снимок. Один из них он отложил в сторону.

— Этот номер фальшивый, — сказал он.

— Откуда вы знаете? — удивленный Левандовский взял в руки фотографию. На ней была видна задняя часть мотоцикла с двумя пассажирами. — Он зарегистрирован по всем правилам. Почему вы решили, что номер фальшивый?

— Да потому, — спокойно пояснил старший сержант, — что это номер моего мотоцикла. А я в тот момент либо находился в здании милиции вместе с вами, либо мы уже выехали к месту преступления. Мой мотоцикл оставался здесь, во дворе отделения, и ездить на нем, конечно, никто не мог.

Левандовский, ошеломленный, взглянул на своего коллегу, а затем разразился хохотом.

### Глава 7. Визит к приходскому священнику

Все домочадцы ксендза Ланга сидели перед телевизором. Ведь «Ставка больше, чем жизнь» — это почти национальный праздник! Сам ксендз из глубокого удобного кресла с живым интересом следил за похождениями неустрашимого капитана Клосса. Рядом с ним сидела его сестра Янина Сереминская, постоянно опекающая брата, и племянница Кристина, студентка из Варшавы. Кроме них, в комнате находились экономка ксендза Хелена Тамрош и старый церковный сторож Францишек Щупак.

Внезапно за окном раздался треск мотоцикла. Через минуту мотор смолк.

— Наверное, это к вам, ваше преподобие, — заметил сторож. — Видно, ехать придется.

— Могли бы хоть в четверг вечером оставить дядю в покое, — возмутилась племянница ксендза.

— Раз надо, значит, надо, дитя мое, — ксендз привык к неожиданным вызовам. — Отказать я не могу.

— Вероятно, опять эта старуха Поцей. Уже пятый раз зовет тебя за эти две недели. Старая ханжа. Она еще всех нас переживет.

— Неисповедима воля божья, — пробормотал ксендз.

В этот момент у входной двери раздался звонок.

— Я открою, — предложила экономка и вышла из комнаты.

— Это не от Поцей, — сказал Францишек Щупак. — Они приезжают ка фурманке, а не на мотоцикле.

Но тут в дверях появился рослый мужчина со светлыми волосами. В руке его поблескивал пистолет. Лицо скрывала черная маска, на лбу над левым глазом виднелся шрам.

— Ни с места, стрелять буду, — произнес он спокойно, но решительно.

Кристина сорвалась со своего места, и в тот же момент грянул выстрел. Со стены посыпалась штукатурка.

— Ни с места! — повысил голос человек со шрамом. — В следующий раз стрелять вверх не стану. Убью!

Обитатели дома замерли. Бандит прошел на середину комнаты. В дверях показалась бледная как смерть Хелена Тамрош. За ней по пятам следовал второй мужчина с пистолетом в руке. Он остановился в дверях, нацелив дуло пистолета на сидящих у телевизора. Черный чулок, натянутый на голову, не позволял разглядеть ни лица, ни волос.

— Всем смотреть телевизор и не двигаться, — повторил человек со шрамом. — А вы, ксендз, встаньте и подойдите к письменному столу.

Ксендз послушно выполнил этот приказ.

— Где вы храните деньги?

— Какие деньги? У меня нет никаких денег, — впервые запротестовал ксендз.

— Не лгать! Сегодня вы получили двадцать три тысячи злотых за свеклу. Давайте деньги! Побыстрее. Теперь не до шуток. Ну! Сейчас я пристрелю эту малютку, а потом по очереди всех остальных. Самым последним вас, ксендз.

— Юзек! — крикнула пани Сереминская. — Ради всего святого, отдай ему эти деньги!

— Они в бумажнике, в среднем ящике стола, — выдавил из себя ксендз и протянул ключи.

Бандит открыл замок и выдвинул ящик. Он без труда разыскал бумажник и вынул из него банкноты. Потом внимательно осмотрел содержимое как этого ящика, так и всех остальных. Из одного вытащил шкатулку в «закопанском» стиле и вытряхнул из нее на стол кучку разнообразных безделушек. Небрежно отодвинув их в сторону, принялся считать деньги.

— Двадцать три тысячи злотых, — констатировал он, пряча деньги в карман.

— Это все, что у меня есть, — со слезами в голосе проговорил ксендз Ланг.

— Ничего. Как-нибудь обойдетесь. Вы же проповедуете, ксендз, что счастье приносят не деньги, а вера, добродетельная жизнь и добрые дела. И сейчас вы как раз совершаете одно доброе дело.

— Но вы-то совершаете дурной поступок, — осмелился заметить ксендз.

— Я беру этот грех на свою душу. А впрочем… Сыграем вничью, — бандит полез в карман, достал оттуда только что спрятанную пачку денег, отделил от нее пятисотенную купюру и положил на стол. — Ксендз совершил добрый поступок, я ответил тем же. Теперь мы квиты. Хотя я уверен, стоит как следует пошарить в этом доме, отыскалась бы еще не одна тысчонка.

— Нет, нет, — поспешно запротестовал ксендз.

— А из-за денег не стоит горевать, — издевался грабитель. — Остригите покороче своих овечек и возвратите свои деньги с лихвой. Пошли, — добавил он, обращаясь к сообщнику.

Бандит с черным чулком на голове не спешил. Он подошел к письменному столу и стал рассматривать разбросанные драгоценности. Особенно заинтересовал его сапфировый кулон на платиновой цепочке.

— Ну бери что хочешь, и идем, — торопил высокий.

Человек в чулке опустил кулон в карман.

— Приятной телепередачи! — бросил высокий на прощанье.

Рев отъезжающего мотоцикла известил, что банда покинула приход.

— Нужно звонить в милицию! — К Кристине первой вернулось присутствие духа.

— Телефон не работает, — объявила экономка. — Когда я открыла им двери, высокий приставил мне пистолет к груди и велел молчать, а низенький вынул нож и перерезал провод. Потом большой приказал низкому меня стеречь и ввести в комнату немного погодя.

— Догнать их, арестовать! — пришедший в себя ксендз не мог примириться с потерей столь крупной суммы.

— Телефон есть у старосты, его-то они, надо полагать, не испортили, — подсказал Францишек Щупак.

— Я побегу к старосте, — вызвалась Кристина. — И подниму на ноги милицию.

— Нет, ты не пойдешь, — воспротивилась мать.

— Тогда пойду я, — предложил сторож.

— Мы пойдем вместе с паном Францишеком, — упорствовала студентка.

Расследование в доме ксендза на этот раз увенчалось единственным трофеем — револьверной пулей, застрявшей в стене. Она несколько сплющилась, однако эксперты легко установили, что пуля выпущена из того же оружия, из которого несколько недель назад убили Антонину Михаляк, заведующую магазином в Малых Грабеницах.

Зато на этот раз было совершенно ясно, какой дорогой бежали бандиты. Один из жителей Богуцина, проходя вечером по деревне, заметил отъезжающий мотоцикл с двумя седоками. Мотоцикл свернул вправо, миновал деревню и направился к шоссе Цеханов — Пултуск, находящемуся в трех километрах от села. Другой крестьянин, возвращавшийся из Цеханова на фурманке, в это же самое время видел мотоцикл, который выехал на шоссе с проселочной дороги и направился к уездному центру. Ни один из свидетелей, однако, не обратил внимания на внешность самих мотоциклистов.

Наблюдательные пункты на шоссе продолжали функционировать, поэтому удалось установить, что между девятью и десятью часами вечера в город по Пултусскому шоссе въехал только один мотоцикл. Фотография, полученная с помощью инфракрасных лучей, была не очень четкой, однако можно было разобрать, что на мотоцикле два человека. Тот, что на заднем сиденье, был ниже ростом и одет в светлый плащ. Правда, во время налета на сельский приход бандиты были в куртках, но они вполне могли оставить плащи на мотоцикле и надеть их позже, чтобы сбить со следа погоню. Можно было разглядеть и номер мотоцикла. Это оказался номер Минско-Мазовецкого уезда.

Было установлено, что мотоцикл под таким номером принадлежит учителю местной школы. У него имелось надежное алиби: в этот день он до девяти часов вечера давал уроки в вечерней школе. Свой мотоцикл учитель держал в сарае при школе, ключи от которого хранились у школьного сторожа. Сторож же показал, что за последние две недели учитель ни разу не пользовался своей машиной.

Вывод мог быть только один: регистрационный номер поддельный.

Майор вызвал обоих сотрудников, ведущих следствие.

— Ну так что же? — начальник не скрывал плохого настроения. — Полный провал. Мы больше двух недель блокировали шоссе. Испорчены километры дорогой пленки. И все ради того, чтобы вернуться к исходному пункту. О блокаде знали только мы трое. А бандит откровенно смеется над нами. Пишет письма на машинке отделения, в графе «Отправитель» указывает фамилию офицера, ведущего следствие по его делу. На грабеж отправляется на мотоцикле с номером машины второго милиционера, ведущего следствие. К черту такую работу! Вы топчетесь на месте!

Поручик Анджей Левандовский, опустив голову, молчал, хотя он не чувствовал за собой вины и считал, что при создавшемся положении сделал все возможное. Но спорить не приходилось.

— Я не согласен с паном майором. — Старший сержант Хшановский стоял по стойке «смирно», и по лицу его видно было, что противоречить своему начальнику ему нелегко. Но он повторил еще раз: — Я не согласен с паном майором.

— Что?! — В сердитом голосе начальника послышались нотки удивления. До сих пор в его отделении милиции сержанты не имели привычки выражать мнения, не совпадающие с мнением майора.

— Я считаю, что нам удалось добиться успеха в ходе следствия.

— Сержант, не валяйте дурака! — Майор был явно недоволен.

— Так точно, пан майор. Следствие продвинулось вперед. Правда, бандиты еще не схвачены, но мы на верном пути. И очень много о них узнали.

— Тогда, может быть, вы поделитесь со мной этими открытиями, — съязвил начальник милиции. — Садитесь, вероятно, это будет долгая история.

— Прежде всего теперь мы знаем, — старшего сержанта не смутила ирония начальника, — что у бандитов нет сообщников в милиции. Мне это кажется очень важным.

— Из чего это следует?

— Из того, что о контроле дорог из работников нашего управления знали только мы трое. Но, несмотря на это, бандиты постоянно меняют номера. Значит, они узнали о ловушке из другого источника.

— Из какого же?

— В настоящий момент я этого не знаю, но узнаю, когда мы схватим преступников. Источники могут быть разными. Мог сболтнуть кто-нибудь из воеводского управления. Прошу пана майора обратить внимание на то, что, кроме нас троих, об этой операции знало еще двенадцать человек. Где гарантия, что кто-то из них не проболтался?

— Откуда двенадцать человек?

— Сотрудники воеводского управления, ежедневно приезжавшие контролировать дороги. По двое на каждую. Ведь не торчали же они постоянно вдвоем на шоссе. Один заступал на пост, а другой отправлялся в город. Вполне возможно, что они ни о чем не проболтались. Достаточно и того, чтобы кто-то из преступников заметил в городе новых людей, которые перед тем стояли на шоссе или околачивались возле кювета. Нашим бандитам нельзя отказать в ловкости и сообразительности. Обо всем остальном они легко смогли догадаться.

— Ну хорошо, допустим, я с вами согласен. Что еще?

— А то, что мы теперь знаем наверняка: устраивать ловушки не имеет смысла. Нет нужды больше контролировать дороги и организовывать засады на бандитов.

— И как же вы собираетесь схватить преступников, на счету которых человеческая жизнь, а кроме того, свыше миллиона похищенных денег? — майор снова гневно повысил голос.

— Мы это сделаем, пан майор, с помощью дедуктивного метода, — старший сержант был по-прежнему невозмутим. Он, казалось, не замечал недовольства своего начальника.

— Что?! — майор просто затрясся от возмущения.

— Мы это осуществим с помощью дедуктивного метода, на основании имеющихся материалов.

— Не мелите чепухи, сержант.

Поручик Левандовский предусмотрительно помалкивал, чтобы и ему не досталось.

— И все-таки, — упорствовал Хшановский, — справедливость восторжествует. Только следуя этому методу, мы сможем схватить бандитов.

— Что же вы уже выяснили при помощи де-дук-тив-но-го метода? — Майор иронически проскандировал это длинное слово.

— Прежде всего то, пан майор, что в этом году налетов больше уже не будет. По крайней мере в течение нескольких месяцев.

— Почему? — Майор глядел на своего подчиненного как на сумасшедшего.

— Потому что начались морозы и выпал снег. Ездить на мотоцикле теперь трудно. В такую погоду наши бандиты не совершили ни одной операции. Налеты в этом году могут возобновиться лишь в одном случае: если наступит потепление, снег растает, а дороги высохнут. Но это маловероятно. Итак, до апреля затишье. Мы сможем не спеша заниматься расследованием.

— К этому выводу вас привел ваш метод?

— Так точно, пан майор, — ответил сержант, не замечая или не желая замечать насмешки.

— Ну а что еще вам удалось выяснить при помощи своего метода?

— А то, — заговорил еще увереннее Хшановский, — что этот второй низенький бандит с чулком на голове — женщина.

— Женщина?! — воскликнули одновременно майор и поручик.

— Так точно, пан майор, черный — женщина.

— Почему? Как вы пришли к такому выводу?

— Очень просто. Основываясь на имеющемся материале. Во время налетов черненький ни разу не произнес ни единого слова. Почему? Потому что по голосу могли бы догадаться, что это женщина. За дело первым всегда принимается «человек со шрамом». Черненького он оставляет сзади, чтобы не подвергать опасности. Отсюда следует, что черненький — жена или любовница бандита. И в том и в другом случае это женщина.

Старший сержант так серьезно объяснял, что жена или любовница обязательно должна быть женщиной, что майор, не удержавшись, расхохотался.

— Кроме того, — невозмутимо продолжал Хшановский, — «человек со шрамом» никогда не обращал внимания на драгоценности. В делах, однако, зарегистрировано три случая хищения драгоценностей. И каждый раз их забирал этот черненький. В одном случае он взял кольцо с жемчужиной в старинной оправе, в другом — оригинальный браслет венецианской работы. В последний раз у ксендза Ланга был взят платиновый кулон с сапфиром. Черненький забирает не все, а только самые красивые вещи. Мужчина в этой ситуации прежде всего взял бы массивные золотые часы-браслет или дорогой портсигар. Мы знаем, что им попадались и такие вещи. А женщина выбирает понравившиеся ей безделушки. Как это и сделал трижды наш черненький. Он так обрадовался кулону, что «человек со шрамом» вынужден был два раза поторопить его. Черненький, а вернее, черненькая, держа драгоценность в руке, разглядывала ее. Мужчина так никогда не поступит.

Хшановский умолк, несколько удивленный и своей отвагой, и продолжительностью собственной речи. В комнате воцарилась тишина. Нарушил ее начальник отделения.

— Извините меня, сержант, — произнес он.

— За что, пан майор?

— В раздражении я сказал, что вы говорите глупости, и высмеял ваш метод. Но вы доказали, что он не так уж глуп. После всего, что вы сказали, у меня не остается сомнения, что черненький и впрямь женщина. Такое открытие может навести нас на верный след.

— Сержант уже давно об этом догадывался, — вмешался Левандовский. — Однажды он намекнул мне на это, но в подробности вдаваться не стал.

— Но не потому, что я хотел что-то утаить от поручика. Просто я еще не был уверен. Лишь узнав из показаний ксендза и его родных об эпизоде с кулоном, я окончательно утвердился в своих предположениях. У поручика тоже были такие подозрения. Он что-то такое мне говорил.

— Неправда, — искренне возразил молодой офицер. — Ни о чем таком я не догадывался. Сержант самостоятельно пришел к такому выводу.

— Отсюда следует, — настроение майора заметно улучшилось, — что все мы должны учиться у сержанта Хшановского.

— Пан майор шутит.

— Вовсе нет. Вижу, что вы не теряете времени даром. Продолжайте и дальше применять свой метод. Но скажите, что вы собираетесь выяснить прежде всего?

— Самое важное, по-моему, найти источник информации, которым пользуются бандиты. Каким образом они узнают о том, что происходит в Цеханове и его окрестностях?

— До сих пор мы исходили из того, — подал голос Левандовский, — что оба преступника — мужчины. Теперь же, когда мы уверены, что один из них женщина, всеведение бандитов легче объяснить. Просто эта черненькая работает на почте или на сахарном заводе.

— Вы так считаете? — усомнился майор. — А мне кажется, что, работая на сахарном заводе, она вряд ли могла выведать, когда объединение табаководов будет расплачиваться с поставщиками сырья. Если же она работник почты, откуда ей знать, что ксендзу Лангу выплатили двадцать три тысячи злотых из кассы сахарного завода? А кроме того, каким образом она могла печатать на моей машинке и точно знать, кто ведет следствие по делу «человека со шрамом»? Такую информацию не получишь ни на сахарном заводе, ни на почте. А у табаководов особенно.

— И тем не менее, — присовокупил Хшановский, — бандиты имели обо всем самые точные сведения и, несомненно, получали их из первых рук. Выяснив эту проблему, мы распутаем и все остальное. И тогда поимка преступников будет только вопросом времени.

— Что еще вас смущает, сержант?

— Почему высокий всегда прибывает на операцию с непокрытой головой? Почему в Цеханове никто ни разу не обратил на него внимания, несмотря на весьма характерную внешность?

— Ответить на оба ваших вопроса — значит разгадать загадку.

— Мы с поручиком обязательно ее разгадаем. Собственно, не столько разгадаем, сколько найдем решение, читая дела. Я убежден, что в них должны быть какие-то очень важные для разоблачения бандитов подробности. Просто пока они еще ускользают от нашего внимания.

— Не буду с вами спорить. Вы сейчас доказали, что были правы, хотя бы отчасти. Но я наконец хотел бы завершить это дело. И желательно до весны, до того, как банда возобновит свою деятельность.

— К весне будет сделано, пан майор, — заверил старший сержант. — И даже раньше.

— Тем же методом? — усмехнулся начальник.

— Тем же, — ответил ему поручик в его же тоне.

### Глава 8. Встреча в «Ягеллонке»

Шли дни, миновали недели. Опасный бандит, пресловутый «человек со шрамом» не подавал признаков жизни. Налеты прекратились, как это, впрочем, и предсказывал старший сержант Хшановский. Но и расследование не продвигалось вперед ни на шаг. Начальник цехановской милиции снова нервничал.

— Вы столько говорили, сержант, о своем методе. Но не проходит и недели, чтобы меня не вызывали по этому делу в Варшаву отдуваться за вас в воеводском управлении. Над нами там смеются, спрашивают, сколько еще фотографов прислать.

Майор прекрасно отдавал себе отчет в том, что его упреки не совсем справедливы. Оба следователя сделали все возможное. Хшановский, оставаясь руководителем милицейского поста в Домброве Закостельной, каждый день приезжал в Цеханов. С упорством, достойным восхищения, старший сержант штудировал пухлые папки дел. Он по-прежнему твердил, что только таким путем удастся обнаружить бандитов.

— Признаюсь, пан майор, — отвечал он на упреки начальника, — я еще не напал на след, но в этих делах след обязательно остается. Даю голову на отсечение. Так бывает с пропавшей вещью: пятьдесят раз проходишь мимо и не видишь ее, а в пятьдесят первый нагнешься и поднимешь. Будьте уверены: к весне мы его найдем.

Начальник милиции этой уверенности не разделял, но что было делать? Сменить следователей? Майор хорошо понимал, что это не изменит положения. Эти двое все-таки добились каких-то результатов и проявили инициативу, тогда как их предшественники думали только, как бы избавиться от «проклятого дела»…

Однажды старший сержант Хшановский вошел в кафе «Ягеллонка». Как всегда, в это время дня в кафе было многолюдно. Преобладала молодежь. Однако возле стены нашелся свободный столик. Ожидая кофе, сержант размышлял о том, что одно такое кафе для растущего, строящегося города — капля в море…

— Пан Хшановский, можно подсесть к вам?

Сержант даже не заметил, как к его столику подошла красивая, элегантно одетая женщина. Он где-то встречал ее, но где и когда?

— Я вижу, вы меня не узнаете, сержант, — женщина была явно довольна смущением Хшановского. — Нехорошо забывать старых знакомых. Я Потапович, Малгожата Потапович.

Хшановский сорвался с места и расцеловал ручки прелестной пани. Теперь, когда она назвала фамилию, он тотчас все вспомнил. Ее муж, Эдвард Потапович, был работником уездного народного Совета и не раз по делам службы приезжал в Домброву Закостельную. Несколько лет тому назад Потапович вместе с женой попал в автомобильную катастрофу. Потаповича с тяжелыми увечьями доставили в больницу, где он много недель боролся со смертью. Однако кое-как оправился. О жене говорили, что она дешево отделалась, только лицо пострадало. Когда Хшановский позднее встретил ее в Цеханове, он был поражен тем, как она была изуродована — все лицо сплошь в синевато-багровых шрамах. Теперь же перед ним стояла изящная женщина, на хорошеньком личике не осталось никаких следов перенесенной аварии. Ничего удивительного, что он ее не узнал.

— Прошу вас, пани Малгося, прошу, — сержант придвинул стул. Он был обрадован встречей со старой знакомой и особенно рад был убедиться, что былая красота вернулась к этой женщине. — Мы так давно не виделись с вами. Лет пять, наверное. Я вас сразу и не узнал. Сидел задумавшись.

— Вы, наверное, знаете, что мы теперь не в Цеханове живем. Мужа перевели в Люблин. Впрочем, ничего удивительного, что вы меня не узнали. Я тогда была такая уродина. Все лицо в ссадинах и шрамах. Мне иной раз хотелось наложить на себя руки.

— О чем вы говорите! Все ведь зажило, ни малейшего следа.

Молодая женщина зарумянилась, явно польщенная.

— Следы-то остались, пан Станислав. Остались. Особенно на щеке. Присмотритесь внимательней.

Потапович повернула голову в профиль. Пальцем коснулась щеки.

Только теперь Хшановский заметил едва различимую белую черту от угла рта до самого виска.

— Это самый большой шрам. А есть и поменьше.

— Но все прекрасно затянулось. Кажется, в Поленице есть специальная больница. Вы там лечились?

— Нет. Туда очень трудно попасть, не хватает мест, надо долго ждать. В этой больнице делают пластические операции. Да меня, наверное, туда бы и не взяли, слишком простой случай. Со временем шрамы сами сгладились, синевато-багровый цвет побледнел. А остальное — это грим, крем, пудра, в общем, косметика. Вот только нельзя волноваться.

— Почему?

— Это, наверное, смешно, но стоит мне из-за чего-нибудь понервничать, как шрамы становятся заметными. Очевидно, это естественная реакция — от внезапного волнения шрамы краснеют, а через какое-то время краснота исчезает.

— Вы рассказываете страшно интересные вещи.

— Я вижу, вас интересуют не только прически.

— Не понимаю…

Пани Малгожата рассмеялась.

— В маленьком городке ничего не скроешь. Я приехала в Цеханов навестить сестру, и уже в первый день мне сообщили, что сержант Хшановский научил местных парикмахеров делать новую прическу «трапеция». Я не выдержала и тотчас побежала сделать себе такую же. Идет она мне?

— Вы всегда восхитительны.

Хшановский заметил, что у пани Потапович точно такая же прическа, какую носили теперь все сотрудницы уездного отделения милиции, а также большинство женщин Цеханова. Однако только сейчас он уяснил себе, что это и есть изобретенная им «трапеция».

— Очень красивая прическа. И как оригинально! — щебетала пани Малгожата. — Никогда не предполагала, пан Станислав, что в вас скрыт талант художника.

Старший сержант знал — протестовать или объяснять что-то бессмысленно. Впрочем, это забавное происшествие с «трапецией» в конце концов обернулось в его пользу. Теперь он стригся и брился бесплатно. Женщины вокруг поглядывали на него с восхищением и уважением. Сержант стал привыкать, что здесь, в уездном городке, он был не просто начальником сельского милицейского участка, а известной личностью.

— А, ерунда, — он махнул рукой. — Как-то Кароль попросил меня придумать что-нибудь для его клиенток. И я подал ему эту идею. А для рекламы объявили, что это парижская прическа, описание которой моя жена получила от знакомой из Франции.

— Но я причесывалась не у пана Кароля. Он меня не принял, его клиентура теперь — только жены местных тузов. Жена начальника милиции, председательша, директорша. А что для него я, простая смертная, приехавшая в Цеханов навестить родню? Мне пришлось пойти в обыкновенную парикмахерскую, но и там сказали, что это ваша идея. А еще что-нибудь вы для нас готовите?

— Возможно. Когда-нибудь позже. Сейчас у меня другие заботы.

— Знаю, знаю. Вы заканчиваете школу для взрослых. Я восхищена вашим стремлением получить образование.

— Хочешь не хочешь, а надо.

— Это правда, — согласилась пани Малгося. — Эдек тоже вот уже два года на заочном в экономическом. Без этого теперь путь закрыт. А как ваша жена, дети? Старшая, наверное, взрослая девушка?..

Старший сержант, еще с полчаса поболтав с симпатичной пани Потапович, отправился домой, в Домброву Закостельную. На другой день он обстоятельно рассказывал поручику Левандовскому:

— Я узнал интересные вещи. Повстречал знакомую, у которой после автомобильной аварии по всему лицу были такие шрамы, как у нашего головореза. А через пять лет все они зажили, побледнели, так что под гримом и пудрой почти ничего не видно. Если не знать об аварии, никогда и не подумаешь, что эта женщина была так страшно изуродована. Но, когда она нервничает, шрамы как будто наливаются кровью и делаются заметными.

— Любопытно, — признался поручик.

— Этим можно объяснить, почему наши объявления о розыске не дали никаких результатов. Человек со шрамом может спокойно разгуливать по Цеханову. Мы привыкли к тому, что только женщины красятся и пудрятся, ведь на их лица обращают куда больше внимания, чем на лица мужчин. Я хочу сказать, что, если наш бандит применяет грим, он может с легким сердцем разгуливать под окнами милиции, и никто не обратит внимания на то, что у него на лбу под слоем пудры — шрам…

— Но во время налетов этот шрам видели очень ясно.

— Наш преступник, конечно, человек со стальными нервами, но и он волнуется во время нападения. По-человечески это очень понятно. И шрам тогда наливается кровью. Кроме того, от быстрой езды на мотоцикле грим и пудра слезают, и отметина на лбу становится заметнее. Я допускаю, что именно по этой причине почти все налеты происходят по вечерам, когда лицо человека, едущего на мотоцикле, почти неразличимо. А после возвращения с операции бандит не выходит из своей квартиры до тех пор, пока шрам не побледнеет и он не замаскирует его новым слоем грима.

— Когда он едет на мотоцикле, шрама, понятно, не увидишь. Его прикрывает шлем. А что касается остального, то тут я не во всем согласен с вами, сержант. При помощи косметических средств, конечно, можно сделать шрам незаметным. Но ведь нельзя скрыть его от близких: жены, детей, родных.

— Жена наверняка посвящена в курс дела. Ведь она участвует в налетах. А детей у них может и не быть.

— Предположим, так оно и есть. Но ведь существует еще близкая или дальняя родня, друзья, знакомые… Уверяю вас, в атмосфере сплетен, которая характерна для любого маленького городка, сохранить такое в тайне невозможно. Люди сразу начнут болтать. Тем более когда речь идет о «человеке со шрамом», совершившем столько налетов и ограблений. Сколько уже раз общественность совершенно бескорыстно помогала нам раскрыть преступление. А тут, когда дело касается столь опасного бандита, полное молчание? Ведь после каждого очередного налета наших грабителей мы получаем множество как подписанных, так и анонимных сигналов. Увы, ни одно из сообщений не соответствовало истине. Я склоняюсь к тому, что «человек со шрамом» живет в Варшаве, а в Цеханове появляется лишь наездами. В таком случае куда легче сохранить тайну.

— Он в Варшаве, а жена здесь?

— Жена или любовница. А возможно, просто сообщница, не связанная с ним интимными узами. Нельзя отбрасывать ни одного из возможных вариантов. Она и занимается изучением района. Даже мотоцикл может быть зарегистрирован на ее имя. Разве мало в Цеханове женщин и девушек, которые ездят на мотоциклах?

— Но откуда же эта женщина так досконально знает обо всем, что происходит в уезде?

— Может, и не знает, но имеет возможность собирать информацию. Понимаете: зернышко по зернышку. У нас здесь многие любят чесать языком.

Сержант вдруг перестал вслушиваться в рассуждения поручика Левандовского. Он над чем-то усиленно размышлял и наконец вымолвил:

— Я боюсь снова попасть пальцем в небо. Однако множество фактов подтверждает то, что вы сейчас говорили.

— Смелее, сержант. Ведь наши-то с вами разговоры не выходят за пределы этой комнаты.

— Вы знаете, поручик, капитана Кшиштофа Венецкого?

— Из Главного управления милиции?

— Его самого.

— Когда-то я познакомился с ним здесь, в милиции. Но мы обменялись всего лишь несколькими фразами. Он, кажется, работал раньше в уездном отделении?

— Да. Лет семь тому назад. Он из-под Плонска. Работал в Цеханове три или четыре года в звании поручика. Потом, уже капитаном, был заместителем начальника уездного отделения милиции в Седльцах. Затем его перевели в Главное управление. Очень способный офицер.

— Почему вы упомянули о нем?

— Я вспомнил, что несколько лет тому назад капитан попал в аварию, на мотоцикле. У него остались следы на лице.

— Я не замечал.

— А вы внимательно присматривались к нему?

— Ну нет, не сказал бы. Я поздоровался с ним, когда вошел в комнату. Он разговаривал с капитаном Жвирским.

— Жвирский и Венецкий друзья. Еще со школьных лет. Они одновременно получили повышение по службе, а также третью и четвертую звездочки. Но Венецкий пошел дальше. Ведь Главное управление милиции — это вам не Цеханов…

— К чему это вы, сержант?

— К тому, поручик, что капитан Венецкий приезжает в Цеханов очень часто. У него здесь невеста. Все удивляются, почему они тянут, все никак не поженятся. Об этом раньше немало сплетничали, но в конце концов привыкли. У девушки есть мотоцикл. По крайней мере, раз в неделю она ездит к капитану в Варшаву или же он навещает ее здесь. Впрочем, никто не обращает внимания на то, что капитан вечером после работы приезжает сюда, в город, а рано утром возвращается в столицу. Тем более не обращают на него внимания работники линейного отдела милиции: они ведь знают, что это офицер Главного управления. Кроме того, он часто приезжает сюда и по делам службы. В Варшаве известно, что здесь, в Цеханове, Венецкий знает всех и все, поэтому, когда появляется какое-нибудь дело в нашем уезде, они направляют именно его.

Поручик слушал Хшановского, стараясь уяснить себе, куда клонит старший сержант. А тот шел напрямик к цели.

— Итак, капитан часто навещает наше уездное отделение по делам службы или по личным надобностям, ведь у него здесь немало друзей и знакомых. Несколько раз по вечерам я видел, как он выходит из здания милиции, когда рабочий день уже кончился и в помещении остаются только дежурные. Если бы в этот момент капитану захотелось что-то напечатать на машинке, стоящей в секретариате, он легко бы мог это сделать. Тем более что в почтовый бланк требуется вписать всего несколько фраз.

— Мне кажется, сержант, вы делаете слишком далеко идущие выводы.

— Я всего лишь выражаю свои мысли вслух, поручик. Выводы мы будем делать сообща. Пока я только сопоставляю факты, которые ускользнули от нашего внимания.

— Справедливо. Продолжайте. Вы дольше меня служили в цехановской милиции, лучше знаете людей, свободнее ориентируетесь в их взаимоотношениях. Когда меня перевели в уезд, Венецкий, кажется, был уже в Седльцах.

— Пожалуй, в Главном управлении. Предполагаю, что к двадцать второму июля[*] он станет майором.

— Или же…

— Я должен еще добавить, — старший сержант вернулся к прерванному рассказу, — что возлюбленная капитана работает на сахарном заводе. А старшая ее сестра — служащая сберкассы и замужем за заведующим почтой. Все это, конечно, может явиться случайным стечением обстоятельств. Тем не менее я все это вспомнил, услышав рассказ своей знакомой о ее шраме и о тех способах, которыми она пользуется, чтобы скрыть его.

— А у капитана Венецкого есть шрам?

— Не знаю. Авария произошла в Седльцах. Потом он долго у нас не появлялся. Во всяком случае, я его не видел. Ведь я в основном работал в Домброве Закостельной и тогда не встречал его. Это теперь я вижу его довольно часто, потому что сам бываю каждый день в городе.

— Что же мы будем делать? Вы думаете, нужно обо всем доложить Старику?

— Пожалуй, не стоит.

— Но вы же подозреваете капитана Венецкого?

— Подозреваю. Но все-таки предпочел бы, чтобы пока оо этом знали только мы с вами. А что, если он невиновен? Дела такого рода все равно бросают на человека тень. Майору мы доложим лишь тогда, когда будем, по крайней мере, на пятьдесят процентов уверены в справедливости наших подозрений.

— А нельзя ли как-нибудь деликатно выяснить в Главном управлении, был ли капитан на работе в те дни, когда совершались бандитские налеты?

— Это ничего не даст, — возразил сержант. — Налеты ведь происходили, как правило, вечером, так что он вполне мог успеть приехать после окончания работы в Цеханов.

— Но ведь нападения совершались и среди бела дня. Например, на почтальона в Сарновой Гуре или на скупочный пункт.

— Офицер Главного управления всегда может расписаться в книге учета, а потом под каким-нибудь предлогом отправиться в город. А всякий вопрос относительно росписи в этой книге сейчас же вызовет ненужное любопытство. Не говоря уже о том, что такого рода информацию мы можем получить, лишь обратившись в управление с официальным запросом.

— Этого можно избежать. В Главном управлении милиции работает один мой приятель. Если бы я попросил его…

— Нет, таким путем мы цели не достигнем. Ваш приятель может нам пригодиться, если наши подозрения станут более обоснованными.

— Вы правы, сержант. Так что же мы предпримем?

— Надо прежде всего узнать, есть ли на лице капитана Венецкого какие-нибудь шрамы, особенно на лбу, над левым глазом.

— Каким образом?

— Может, как-то взволновать капитана? — размышлял сержант. — Тогда шрамы становятся заметнее. Сделайте это, пан поручик.

— Благодарю вас, — рассмеялся Левандовский. — Выходит, я должен затеять ссору с офицером Главного управления? Отличный способ испортить свою служебную характеристику. Мало мне тех нагоняев, которые мы получаем от майора, не хватает еще оказаться на дурном счету в управлении.

— Ну а что вы предлагаете?

— Сначала нужно приглядеться к нему. Честно говоря, я плохо помню, как он выглядит.

— Блондин, высокого роста.

— Даже это сходится!

— Если бы не сходилось, я бы и разговора не заводил.

— Может, попытаться что-нибудь выведать у его невесты? Я знаю нескольких девушек с сахарного завода. И мог бы без труда познакомиться с нею.

— Нет, этого делать нельзя.

— Почему?

— Если Венецкий — «человек со шрамом», то девушка — его сообщница. И наверняка знает, что вы, пан поручик, ведете дело. Попытка ни с того ни с сего познакомиться с нею послужит для них сигналом — они поймут, что у нас возникли подозрения. Добавлю только, что девушка эта — шатенка, довольно красивая, ростом значительно ниже капитана, так что ее рост примерно соответствует росту второго бандита с чулком на голове.

— Пожалуй, самое лучшее — окатить капитана водой.

— Водой? Теперь, в январе? Но как?

— Не знаю. Но идея, по-моему, неплохая.

— При таком холоде?

— Ну и что? В худшем случае он заработает насморк. Не такая уж большая цена. Вы, сержант, будете изображать хулигана, а я поспешу к капитану на помощь и пройдусь полотенцем по его лицу. — Поручик весело расхохотался над своей выдумкой.

— Я должен в роли хулигана облить его водой? — сержант принял слова поручика всерьез, и такая перспектива его отнюдь не радовала.

— Ну конечно, — продолжал шутить поручик. — Вы выплеснете на него ведро воды и пуститесь наутек. Я сделаю вид, что пытаюсь схватить вас. Вы удерете, а я поспешу на помощь к капитану. В кармане полотенце будет наготове. Не говоря ни слова, я проведу им по физиономии капитана, всмотрюсь в него попристальнее и скажу: «Великолепный шрам! Точь-в-точь как у того бандита, которого мы разыскиваем уже три года. Вы, наверное, слышали о нем, капитан?»

— Я так и вижу эту замечательную сцену! — в тон Левандовскому подхватил сержант, тоже не лишенный чувства юмора. — Ну а что, если Венецкий, не устрашившись освежающей ванны, бросится за мной в погоню? Ведь он моложе и запросто сможет меня поймать. Так что и обливать капитана, и спасаться бегством придется вам, поручик, как самому молодому из нас троих. А я постою в сторонке с полотенцем… Потом вытру ему лицо и объясню: «Ничего страшного, капитан, просто у этого хулигана, поручика Левандовского, такая странная манера шутить».

— А может, нам все-таки рассказать обо всем майору? — серьезно спросил поручик.

— Нет. Мы должны своими силами проверить это.

— Улики, которые вы привели, достаточно основательны. Все совпадает, — начал перечислять Левандовский: — Рост, цвет волос, авария с мотоциклом, доступ к информации на сахарном заводе и на почте. И даже возможность заполнять бланки на пишущей машинке уездного отделения. Неужели все это только стечение обстоятельств?

— Главное, нам известно, что капитан попал в аварию на мотоцикле, разбил себе голову. Но остались ли у него шрамы? Насколько мне помнится, у него на подбородке остался какой-то след. А на лбу? Просто не знаю.

— Я тоже. Нам нужно понаблюдать за ним, — решил поручик. — С завтрашнего дня я буду встречать все варшавские поезда, прибывающие после полудня. Кроме того, я хотел бы увидеть эту девушку.

— Нет ничего проще. Работа в заводоуправлении кончается в четыре часа. Живет она неподалеку отсюда, на Пултусской. Я знаю ее дом. Можно подождать ее у рынка. Она возвращается либо пешком, либо на автобусе, но так или иначе проходит через рыночную площадь. Сегодня же после четырех подойдем к «Ягеллонке». Конечно, я вас не стану знакомить, это может показаться подозрительным. Но наше присутствие на улице не должно ее насторожить даже в том случае, если эта девушка — разыскиваемая нами сообщница.

— Прекрасно. А как же быть с капитаном?

— Пока это не должно нас заботить. При случае оба присмотримся к нему. Если шрам у него есть, подумаем, как проверить его алиби. Он от нас не уйдет.

Оба занялись каждый своей работой. Поручик писал отчет, а сержант принялся изучать содержимое очередной папки. Однако молодому офицеру, видимо, не давал покоя рассказ его помощника. Он вдруг прервал свои занятия и повернулся к Хшановскому:

— Я придумал, сержант, как это сделать…

### Глава 9. Промах поручика Левандовского

Прошло еще десять дней. За это время старший сержант Хшановский успел еще раз просмотреть папки, хранящиеся в шкафу поручика Левандовского, а сам поручик целыми часами бродил по вокзалу и в его окрестностях и встречал все прибывающие из Варшавы поезда. Он видел Венец-кого уже дважды, каждый раз капитана встречала его девушка. Та самая, которую Хшановский показал поручику. В такой ситуации Левандовскому неудобно было подойти к капитану и, завязав с ним разговор, вглядеться в черты его лица.

Однако облик человека, за которым они наблюдали, вполне совпадал с тем, как свидетели описывали неуловимого бандита.

Кроме того, у Венецкого оказалась очень смуглая кожа. Левандовский подозревал, что капитан пользуется кварцевой лампой, иначе откуда бы ему загореть посреди зимы? А ведь известно, что загар прекрасно маскирует всякого рода дефекты кожи.

Старшему сержанту в этой охоте на подозреваемого преступника посчастливилось больше, чем поручику: встретив капитана в уездном отделении, он поздоровался с ним и завел разговор. Ему удалось даже спросить капитана об аварии. Капитан явно не желал вдаваться в подробности, однако, не отрицал того, что был ранен в голову. Хшановский заметил на лице собеседника едва различимые шрамы. Один, более отчетливый — на подбородке, другой, поменьше — возле правого уха. Кроме того, сержанту показалось, что загар капитана усилен темной пудрой. Не скрывает ли он подобным образом и шрам на лбу? От своих подозрений Хшановский не избавился, но и подтверждения им не получил.

Обсуждая обстоятельства дела с Хшановским, поручик проявлял нетерпение. Старший сержант, наоборот, призывал Левандовского к благоразумию.

— Дальше выжидать нет смысла, — говорил молодой офицер. — В конце концов, я ничем не рискую. Голову он мне за это не снимет. Зато придем к чему-то определенному.

— Если вы так считаете… — Хшановский отнёсся к решению поручика без особого энтузиазма. — Я бы предпочел понаблюдать еще за Жвирским. Венецкий — его друг. Каждый раз, когда Венецкий приезжает сюда, он всегда находит время повидаться со Жвирским в милиции или же в городе. Я потому и наткнулся на Венецкого, что крутился возле кабинета Жвирского. Может быть, стоит попытаться расспросить его о друге?

— Этого я не смогу. Я не в ладах с капитаном Жвирским. Когда он всучил мне это дело, у нас с ним произошел крупный разговор. Я тогда не сдержался и ляпнул что-то о старших офицерах, которые взваливают самую тяжелую работу на тех, кто пониже чином, чтобы самим избежать ответственности. Жвирский грозился подать на меня Старику рапорт. Но потом раздумал или испугался, как бы Старик не решил, что я прав, и не оставил дело за ним. Если бы я вдруг заговорил с ним о Венецком, капитан сразу бы догадался, что я подозреваю его друга. Не знаю, способен ли он к объективной оценке. Я предпочел бы действовать методами, о которых уже говорил вам.

— Что ж, может быть, вы и правы, — не слишком убежденно отозвался сержант.

Левандовский изменил часы своих дежурств на вокзале. Теперь он приходил в шесть часов утра и сидел в зале ожидания до девяти часов. В милиции он появлялся лишь после того, как утренний варшавский поезд забирал последнюю группу пассажиров, спешащих на работу.

— А если он ездит на автобусе? — спросил как-то сержант.

— Тогда я установлю дежурство и на автобусной станций. Хотя сомневаюсь, что это понадобится. Автобус идет медленнее, и, кроме того, железная дорога имеет то преимущество, что на Гданьском вокзале капитан может попасть на скорый поезд «А», который доставит его на Пулавскую прямо к зданию Главного управления. К этому выводу я, между прочим, пришел, вдохновленный вашими успехами, сержант.

Оба рассмеялись.

— Увы, мой метод что-то не приносит больше результатов, — признался Хшановский. — Майор всякий раз, увидев меня, спрашивает про эту мою дедукцию. А я застрял на месте.

Вскоре, однако, поручику повезло: на пятый день он неожиданно заметил капитана Венецкого, спешащего к вокзалу. Девушка не сопровождала его. Капитан был один.

— Какая приятная встреча! — воскликнул поручик, изображая удивление. — Вы тоже в Варшаву?

— Да. На работу.

— Очень рад. Поедем вместе. Время за разговором летит незаметно. Я так радовался этой новой электролинии, а оказалось, ее пока даже до Насельска не дотянут. Приходится по-прежнему трястись два часа до столицы.

— Возможно, паровозы скоро заменят тепловозами.

Венецкий вежливо поддерживал разговор, хотя перспектива оказаться в обществе младшего коллеги не привела его в восторг.

— От этого мы выиграем немного. Самое большее — минут десять, а электричка сократила бы дорогу, по крайней мере, на полчаса. Это уже кое-что значит. Куда мы сядем, в вагон для курящих или для некурящих?

— Если вам все равно, я предпочел бы для некурящих.

— Прекрасно, — согласился поручик, хотя ему вовсе не улыбалось провести два часа без курения.

Ловко маневрируя, поручик усадил капитана у окна, лицом по ходу поезда, а сам расположился напротив. В Насельске он сказал, что ему нужно высмотреть знакомого, который должен тут сесть в поезд, открыл окно и закрыл его только тогда, когда поезд уже набирал скорость.

— Ого! — заметил он, сев на свое место. — Вы выпачкали лицо, пан капитан.

— Где? — капитан провел рукой вдоль носа.

— Нет, нет, выше.

Венецкий потер лоб.

— Нет, не здесь. Вы позволите?

И, не ожидая согласия, Левандовский извлек из кармана чистый носовой платок и энергичным движением провел им по лбу капитана как раз над левым глазом.

— Все в порядке, — произнес он.

Капитан Венецкий спокойно полез в карман, вытащил оттуда свой платок и флакончик мужского одеколона «Пшемыславка». Он намочил одеколоном кончик платка и тщательно протер им лоб.

Усмехнувшись, он пояснил:

— Как видите, поручик, я тру гораздо основательнее, чем вы, но треугольный шрам не появляется. Попробуйте еще раз сами. Пожалуйста, прошу вас…

Анджей Левандовский не взял протянутый ему платок. Он густо покраснел, потом побледнел и, наконец, побагровел. Он не мог произнести ни слова. Если бы произошла железнодорожная катастрофа и вагон сошел с рельсов, поручик, вероятно, испытал бы чувство искреннего облегчения. Но ничего такого не случилось. Поезд лишь сбавил скорость, подъезжая к Помехувке.

— Я вел себя как идиот, капитан, — поручик опустил голову. Что было говорить? Любое сказанное им слово только усугубляло промах.

— Наоборот, поручик. Если кто-то из нас двоих и вел себя как идиот, то уж это я сам. И получил по заслугам.

— Вы, пан капитан? — запинаясь, пробормотал смущенный Левандовский.

— Я же не мог не заметить, что в последнее время удивительно часто встречаю вас, поручик, на своем пути. И сержант Хшановский, разговаривая со мной, всматривался в мое лицо так, словно вместо глаз у него пара рентгеновских аппаратов. Да и то, что вы двое ведете следствие по делу «человека со шрамом» — не такая уж глубокая служебная тайна, чтобы я о ней не знал. В уездном отделении я не совсем посторонний человек. И должен был понять, что ваши маневры имеют прямое отношение к моей особе. Даже не нужно было особой догадливости: уже год назад мой друг, капитан Жвирский, признался мне, что если бы не был посвящен в мою тайну и не видел бы моей физиономии без грима, то решил бы, что я и есть «человек со шрамом». Ведь все прочие приметы совпадают, вплоть до невесты, у которой есть мотоцикл и которая имеет возможность снабжать «банду» необходимой информацией.

— Как раз на это мы и обратили внимание…

— Можете не оправдываться, поручик. Капитан Жвирский совершил ошибку, не рассказав вам о последствиях моей аварии. Тогда бы вы не теряли времени на ложное расследование. Но еще большую глупость допустил я сам. Заметив, что вы наблюдаете за мной, я должен был сразу же явиться к вам и откровенно все объяснить. Признаюсь, что сделать такой шаг мне помешал ложный стыд. Непростительная глупость с моей стороны! Ведь если бы вы не действовали столь деликатно, а просто подали официальный рапорт, я бы только ценой бесконечных хлопот смог доказать свою невиновность. Поверите ли, я даже готовился к такой возможности и между прочим пытался припомнить, чем именно я был занят во время последних налетов и кто бы мог это подтвердить. Однако такое алиби в моем положении — вещь довольно затруднительная. У нас ведь нет определенных часов работы, к тому же не всегда мы работаем за письменным столом.

— Почему вы упомянули о ложном стыде? — спросил, несколько оправившись от конфуза, поручик.

— Мужчине не так легко признаться, что он пользуется гримом и пудрой. В Польше это делают только артисты.

— Именно этот грим, — признался Левандовский, — и вызвал у нас подозрения.

— Я буду с вами совершенно откровенен, — продолжал капитан. — Попав в катастрофу, я довольно сильно разбил голову. Перелом черепа, сотрясение мозга и несколько неглубоких ран на лице. Следы их и сейчас заметны шрам на подбородке и второй — над ухом. Но на это можно было бы не обращать внимания или даже сочинить какую-нибудь легенду о том, что шрамы получены в борьбе с опасным преступником. Это могло бы принести мне некоторую популярность. Разумеется, не столь широкую, какую приобрел ваш коллега, сержант Хшановский, автор новой дамской прически «трапеция», но все же… Как видите, я не плохо информирован обо всем, что происходит в Цеханове.

Поручик усмехнулся. Он знал, что слух о знаменитой «трапеции» докатился уже до парикмахерских не только Плонска, но и Дзялдова и Пултуска. Не далее как вчера он слышал разговор секретарши Эли с ее подругой из соседнего отделения милиции. Обсуждалась в основном прическа «трапеция» и как ее соорудить без помощи парикмахера.

— Беда не в этих шрамах, — признался капитан, — а в том, что после аварии у меня нарушилась пигментация кожи. На правой щеке выступило пятно размером с десятизлотовую монету, совершенно лишенное пигментации. Оно пепельного цвета и не поддается загару. Я боялся, что это безобразное пятно отпугнет мою девушку и она найдет себе другого. Но теперь эти опасения отпали. Она знает. Я уверен в ее чувствах. Но прежде сомнения не оставляли меня. Мужское тщеславие! Я прибегал к гриму и пудре. Прекратить все это сразу и появиться с иной физиономией было трудно. Сейчас я, правда, пробую кварцевые лампы и кое-что еще, и мне кажется, что пятно стало меньше… Возможно, я вообще перестану его скрывать, да и сейчас не держу все это в глубокой тайне. Мой внешний вид мало меня заботит, просто я боюсь отпугнуть ближних.

— Звучит убедительно.

— Если бы я рассказал все это в вашем служебном кабинете дней десять-пятнадцать назад, мы бы не оказались сейчас в столь нелепой ситуации. Но я вел себя как идиот. Не сердитесь на меня, поручик.

— Да что вы! Это я должен извиниться перед вами.

— Не стоит об этом говорить. Однако, возвращаясь к делу «человека со шрамом», не могу не признать, поручик, что расследование вы ведете великолепно и намного превзошли моего друга Жвирского. Вот и до моей особы добрались, потому что не оставляете без внимания ни одной улики. А разоблачение черного, мысль о том, что здесь скрывается женщина, просто превосходна. Не бойтесь, никто в уездном отделении об этом не проболтался. И вообще тайна следственной работы в Цеханове сейчас строго соблюдается. Я же знаю об этом потому, что по поручению Главного управления милиции контролировал вашу работу. Теперь я могу вам в этом признаться, а также сказать, что там хорошо относятся к вашим начинаниям.

— Я боялся, что мне не простят многодневной блокады шоссейных дорог.

— Наоборот. Это ставили в пример другим. Проводилось даже специальное расследование, чтобы выяснить: почему все же замысел не принес успеха?

— Вот именно, мы и сами ломаем над этим голову.

— Отчасти дело испортило воеводское управление милиции. Людей не предупредили, чтобы те держались подальше от города. Пока один из дежурных оставался на шоссе с фотоаппаратом, сменщик его разгуливал по улицам, заглядывая в кафе, рестораны, слоняясь по магазинам, чтобы как-то убить время. Кроме того, нельзя было назначать на эту операцию сотрудников, которые уже не раз бывали по делам службы в Цеханове. Они знали многих сотрудников вашего отделения, а тем, в свою очередь, был известен характер их работы. Бандит без особого труда мог заметить, что в городе вертится много варшавских оперативников. Достаточно понаблюдать за одним, чтобы догадаться, чем заняты остальные. На шоссе они скрывали фотокамеры от водителей, но если стоять в стороне, то легко можно догадаться, чем они занимаются. Преступник достаточно умен, чтобы сообразить, какие раскинуты сети.

— Да, нанесен большой урон делу. Если бы не это, преступники могли быть пойманы, а мы располагаем лишь фотографиями их спин. Так никого не опознаешь.

— Да, — согласился капитан. — Идея была великолепной.

— Должен сознаться, что не я ее автор.

— А кто же? Неужели тот сержант, которого вам дали в помощь?

— Вот именно. Только он не помощник мой, а коллега. Расследование мы ведем совместно. Когда начальник прикомандировал его к делу, я, честно говоря, боялся, что этот деревенский милиционер будет для меня помехой. Но должен заметить, что он оказался на высоте.

— За двадцатидвухлетнюю службу в милиции можно кое-чему научиться. Опыт стоит многого.

— Дело тут не только в опыте. Этот человек находчив и инициативен. Он утверждает, например, что в материалах следствия содержатся данные, которые явятся ключом к раскрытию преступника, и беспрерывно штудирует дела, связанные с этими налетами. Закончит и снова за них принимается.

— Но ведь это пустая трата времени!

— Я тоже так считал. Однако Хшановский по этим документам сумел безошибочно предсказать, что со второй половины ноября налеты прекратятся до самой весны. И что низенький бандит — женщина. Он и это установил, изучая материалы следствия. Многие из наших офицеров имели доступ к этим материалам. Мне самому казалось, что я знаю их наизусть. До меня их тщательно изучал капитан Жвирский, а до него и другие. Но никто из нас не подметил этого, теперь уже совершенно очевидного факта. Поэтому утверждение сержанта, что он отыщет преступника на основании имеющихся у нас сведений, не кажется мне пустым бахвальством.

— Дай бог, — улыбнулся капитан. — Я желаю сержанту всяческих успехов, а также присвоения звания младшего лейтенанта.

— Он, кажется, метит выше. Мечтает о трехлетних офицерских курсах.

— Если он успешно справится с этим делом, я думаю, его мечта исполнится.

Поезд наконец прибыл в Варшаву, и офицеры покинули вагон. Прощаясь, поручик еще раз извинился перед Венецким. В столице у него не было никаких дел, и он решил тотчас же возвратиться в Цеханов. До отхода поезда оставалось двадцать минут. Поручик направился в буфет, чтобы наконец позавтракать.

Выходя оттуда, он заметил возле билетной кассы хорошенькую парикмахершу панну Галинку. На этот раз поручику не нужно было притворяться, что он обрадован встречей. Когда-то и он принадлежал к числу поклонников разведенной красавицы, но ее больше интересовал некий владелец загородной виллы.

Галинка, казалось, тоже обрадовалась.

— Вот уж не надеялась встретить знакомых! Шеф вчера послал меня на склад оптовой продукции закупить косметику, — парикмахерша указала на два весьма солидных свертка. — Я воспользовалась случаем и заночевала у родных. Но ехать чуть свет тоже не хотелось. Придется соврать пану Каролю, что не смогла купить все сразу и мне велели зайти на следующий день. Вы меня не выдадите, правда?

— Буду нем как могила. Впрочем, я не так часто заглядываю в ваше заведение. Бреюсь электробритвой.

— Жаль, — вздохнула Галинка.

— Неужели? — улыбнулся поручик.

— Конечно, жаль. Ведь брею-то я. И лишаюсь такого приятного и красивого клиента.

— Ну у вас есть много других, и получше. Все спешат в ваш салон побриться у очаровательной Галинки.

— Иногда хочется, чтобы это были не все, а один-единственный, — вздохнув, проговорила парикмахерша и метнула на молодого офицера взгляд, повергший его сначала в дрожь, потом в жар.

— Этот единственный, очевидно, не я. Хотелось бы мне узнать, кто он.

— Мужчины не слишком догадливы, — она наградила собеседника еще более выразительным взглядом. — Поручик ни разу не пригласил меня ни в кафе, ни на танцы. Не говоря уже о том, чтобы в воскресенье прокатить за город на мотоцикле. Я знаю, вас околдовала эта черноволосая Ирэнка. И что вы в ней только нашли?

Левандовский мог только удивляться. Прелестная парикмахерша давала ему понять, что у него есть шансы. Неужели хозяин загородной виллы получил отставку?

— Для прогулок на мотоцикле сейчас несколько холодновато, — рассмеялся он в ответ. — Даже «человек со шрамом» больше не разъезжает, куда уж мне.

Галинка вздрогнула.

— Не говорите ради бога об этом ужасном бандите. Когда начались эти налеты, я сделала к дверям второй замок. Ужасно его боюсь.

— Почему? Ведь он нападает только на богатых людей. Неужели вы принадлежите к их числу? Вот уж не предполагал!

— Ну, не такая уж я бедная, — призналась она. — В общем, зарабатываю неплохо. Нечего скрывать, наш салон — самый процветающий в Цеханове.

— Знаю, знаю. Получил точную информацию от сержанта Хшановского.

Галинка улыбнулась:

— Будь ваш сержант ловким человеком, он мог бы в одном Цеханове отхватить крупную сумму денег от парикмахеров за свою новую прическу. Пан Кароль охотно заплатил бы ему, он и так старается хоть как-то его отблагодарить, стрижет и бреет бесплатно. Уговорите пана Хшановского, чтобы он еще что-нибудь придумал. Человек с таким талантом прозябает в милиции! Он мог бы сделать такую же карьеру, как наш соотечественник Антуан в Париже.

— Ну, у сержанта сейчас не прически на уме. Он задался целью поймать «человека со шрамом». Только об этом и мечтает.

Хорошенькая пани молитвенно сложила руки:

— Умоляю вас, арестуйте его как можно скорее, — слова эти сопровождались еще одним кокетливым взглядом. — Я до смерти боюсь этих бандитов.

«Она явно неравнодушна ко мне», — самодовольно констатировал молодой офицер. Он быстро пригладил волосы и выпрямился.

— Сделаем, — небрежно бросил он. — Хшановский считает, что он уже напал на след. Правда, он еще не открыл мне, кого подозревает. Но я ему верю, потому что одну важную вещь в этом деле он уже разгадал.

— Какую?

— Не могу сказать, служебная тайна.

— Даже на ушко?

Галинка придвинулась к офицеру так близко, что он не только почувствовал запах ее волос, но и мог заглянуть за вырез пуловера. А туда, несомненно, стоило посмотреть.

— Даже на ушко, — рассмеялся поручик. — Могу только сказать, что выводы, к которым пришел старший сержант, очень любопытны, прямо-таки сенсационны.

— Они касаются бандита со шрамом над левым глазом?

Парикмахерша казалась все более и более заинтригованной. Она с жадностью ловила каждое слово поручика.

— Нет, не его. Того второго, черного.

— А-а, — интерес Галинки сразу угас. — Я заинтригована тем, высоким. Он, по-видимому, красивый мужчина. Почти такой же, как вы. Я слышала о нем от сестры ксендза Ланга. Она как-то зашла к нам и, пока ее причесывали, подробно рассказала о том налете. Он как будто собирался застрелить ее дочь, студентку Варшавского университета… Мы уже проехали Насельск? Я так заболталась с вами, поручик, что и не замечаю, где мы едем. Хорошо еще, что поезд идет только до Цеханова. Иначе вы могли бы увезти меня очень далеко.

— Не верю.

— Это потому что вы непохожи на других. Вы не говорите комплиментов и не бросаете нежных взглядов. Вы холодны как лед. А как раз это и привлекает женщин больше всего. Наверное, вы пользуетесь бешеным успехом. Я угадала?

В ответ Левандовский пробормотал что-то невнятное. С каждой минутой он все больше убеждался, что Галинка — необыкновенно интересная женщина.

— Раз уж мы подружились, — парикмахерша еще раз выразительно взглянула на своего попутчика, — я надеюсь, что вы чаще станете посещать наш салон. Только, пожалуйста, не садитесь в кресло к Зыгмунду или к нашей крошке Магде, только ко мне. Если я буду занята, немного подождите. Очень прошу вас. А в дансинг на танцы вы меня пригласите? А может быть, мы как-нибудь выберемся в Варшаву? Там уж не будет соглядатаев и не надо будет опасаться любопытных. Если нас увидят вместе в Цеханове — потом такие сплетни пойдут! Представляете, ведь эти старые ханжи сразу скажут, что вы меня обольстили и я стала вашей любовницей…

Мысленно Левандовский опроверг выводы «старых ханжей». Если говорить о том, кто кого обольщал, то надо заметить, что не он был активной стороной. Однако как знать? Если б не Ирэнка, он, наверное, не остался бы «холодным как лед», как утверждала очаровательная парикмахерша. Вслух же поручик заверил пани Галинку, что он в ближайшие дни посетит их. А относительно совместной поездки в Варшаву сказал, что даже и мечтать не смеет о подобном счастье.

— Нельзя колебаться на пути к счастью, пан Анджей, запомните мои слова, — лукаво усмехалась Галинка, когда они прощались у здания милиции. — Благодарю вас за то, что донесли мои свертки. Что бы делала слабая женщина, если бы не рыцарственные офицеры нашей дорогой милиции. До свидания! Но только до скорого, — добавила она вполголоса и направилась на другую сторону улицы к салону пана Кароля.


* * *


— У меня был вид побитой собаки…

Поручик рассказал сержанту Хшановскому, как бесславно завершилась столь хитроумно задуманная операция.

— Я готов был провалиться сквозь землю.

— По-моему, капитан Венецкий не будет на вас в претензии. Ведь вы выполняли свои обязанности.

— Капитан говорил мне то же самое. Но насколько искренне? Ничего другого он и не мог сказать, но неприятный осадок у него, наверное, остался.

— Скорее всего он никому об этом и слова не скажет.

— Ах на этот счет я спокоен! Но люди мстительны. Есть и такие, что несколько лет ожидают случая отомстить за действительную или мнимую обиду. Я ведь не знаю — злопамятный Венецкий или, наоборот, отходчивый. Не подложит ли он мне свинью при первой возможности? Это нетрудно. В Главном управлении ему часто поручают дела по нашему уезду.

— Нет, капитан не способен на такое свинство, — успокаивал сержант офицера. — Он должен оценить тот факт, что никто не знал о наших подозрениях. Даже начальник уездного отделения.

— Он сам признался, что, будь у него шрам на лбу, ему нелегко было бы доказать свое алиби, так как все прочие внешние данные свидетельствуют против него. Впрочем, не только нам капитан показался подозрительным. Лучший друг капитана Жвирский также мог бы заподозрить его, если бы не знал, что шрамы у него только на подбородке и возле уха.

— У меня камень с души свалился, — признался старший сержант, — когда я узнал, что на лбу Венецкого нет никаких шрамов.

— У меня тоже, — отозвался поручик.

### Глава 10. Дичь и охотник

Шоссе было очищено от снега, транспорт мог двигаться без задержки. Главная уездная магистраль была предметом особых забот: ежедневно с утра тут работали снегоуборочные машины. Но, когда сержант Хшановский свернул с шоссе на проселочную дорогу, ведущую к Домброве Закостельной, ему пришлось сбавить скорость. Здесь можно было проехать только по колеям прошедших машин.

Сержант двигался с большой осторожностью, не превышая двадцати километров. В довершение ко всему уже стемнело и дорогу указывал лишь лежащий на ней снег. Здесь, в лесу, царила полная тишина, не было того пронизывающего ветра, который хлестал в лицо, пока он ехал по шоссе.

Неожиданно в свете фар перед Хшановским мелькнула черная полоса, пересекавшая белую поверхность дороги. Он резко затормозил. Машина заплясала на обледенелых колеях, и сержант с трудом удержал равновесие. Он с удивлением разглядывал возникшее перед ним препятствие.

Через дорогу, от дерева к дереву была натянута толстая проволока. Если бы он ехал с большей скоростью, не миновать беды.

— Что за хулиганские шутки, — буркнул Хшановский и медленно подъехал вплотную к проволоке.

В тот момент, когда он слезал с машины, с правой стороны сверкнула огненная вспышка и одновременно грянул выстрел. Вслед за ним второй и третий.


Старший сержант пронзительно крикнул и мешком свалился в кювет. Мотоцикл, перевернувшись, упал на дорогу. От удара отключилась система электропитания, фара погасла. Из придорожного рва послышался слабый стон умирающего, затем наступила полная тишина.

Однако если бы кто-нибудь заглянул в кювет, он увидел бы, что «умирающий» быстро ползет по дну рва, расстегивая короткий полушубок и нащупывая рукоятку револьвера. Хшановский — он отполз от мотоцикла метров на семь — взвел курок. Он ждал, когда преследователь подойдет проверить, попал ли он в цель. И, если понадобится, — добить свою жертву.

Злоумышленник не появлялся. Напряжение росло. Внезапно тишину разорвал рокот мотоциклетного мотора, запущенного где-то неподалеку. Старший сержант притаился в засаде. Он вылез из кювета лишь тогда, когда шум мотоцикла начал удаляться и наконец совсем затих.

Он отряхнул снег, спрятал оружие в карман полушубка, чтобы иметь его под рукой, подошел к своей машине и внимательно осмотрел ее. Попытался запустить мотор. После третьей попытки двигатель заработал. Убедившись, что мотор работает нормально, он выключил его.

Потом сержант подошел к дереву, на котором была укреплена проволока, открутил стальную нить и, сматывая ее, приблизился к сосне на другой стороне дороги. Здесь он отвязал другой конец проволоки и сунул ее в карман. После этого сержант принялся изучать следы. Следы уходили в лес, в сгущавшейся темноте различать их становилось все труднее.

Хшановский вернулся на дорогу. Он внимательно огляделся вокруг, стараясь получше запомнить это место. Потом отломил ветку и воткнул ее в снег на дне рва, там, где лежал, изображая умирающего.

— Однако же ловкий мерзавец! — бормотал он себе под нос. — Не попался на удочку, не подошел. А жаль. Видать, такого рода штучки ему знакомы.

Приехав домой, сержант с удивлением заметил темное пятно на левом рукаве своего мундира. Сержант снял его — рубашка оказалась в крови. Там, на дороге,-он от волнения даже не почувствовал, что одна из бандитских пуль, пробив полушубок и рукав мундира, задела мышцу над локтем. Рана была небольшой — словно по руке полоснули бритвой. Достаточно было ее промыть, смазать йодом и забинтовать.

Дома он не стал рассказывать о своем приключении, боясь, что жена поднимет шум на всю деревню. Сказал, что поранил руку о гвоздь в заборе, когда ставил мотоцикл во дворе. Жена не преминула упрекнуть его за неловкость. Хшановский переоделся и отправился в магазин. Правда, магазин был давно закрыт, однако с начальником местного милицейского участка приходилось считаться, и продавец, ни слова не говоря, отомкнул два массивных висячих замка и снял засов.

Сержант купил какую-то мелочь, чтобы оправдать свой поздний приход, и, уже прощаясь, как бы между прочим спросил:

— А гипс у вас есть?

— Есть еще немного.

— Прекрасно. Мне надо бы подлатать печь.

— Сколько вам?

— А его много?

— Килограмма три осталось.

— Тогда я возьму все.

— Зачем? Для печки многовато, его же надо замешать пополам с глиной.

— В хозяйстве гипс всегда пригодится. Возьмешь мало, а когда нужно будет — не купишь. Пусть себе лежит, есть не просит. И стоит недорого.

— Это верно, — продавец положил мешок с белым порошком на весы. — А здесь больше — пять с половиной.

— Пусть. Я возьму.

На следующее утро сержант поднялся на рассвете и сразу же занялся упаковкой объемистого вещмешка. На дно он положил пакет с гипсом, поставил на него несколько бутылок с водой и вместительную алюминиевую миску.

— Ты что это? На прогулку собрался?

Пани Хшановская заинтересовалась приготовлениями мужа.

— Захватил бы уж лучше термос с чаем или кофе. Зачем тебе гипс и эта миска?

— Хочу поставить один опыт, — отрезал сержант.

Когда он въехал на мотоцикле в лес, уже совсем рассвело. День был пасмурный, но без снегопада. Начиналась оттепель, наверное, градуса два выше нуля. Дул южный, теплый ветер.

Хшановский без труда отыскал место, где в него вчера стреляли. Выключил мотор, отвел машину на обочину и принялся внимательно изучать следы. Стрелок прятался за толстой сосной, той самой, к которой была прикручена проволока. Должно быть, он ждал довольно долго, потому что снег под сосной был основательно утоптан.

Хшановский начал искать стреляные гильзы. Он разгребал руками рыхлый снег, но, увы, безрезультатно: ни одной так и не нашел. Впрочем, в конечном счете это было не так уж важно. Он и без того догадывался, кто покушался на его жизнь.

Идти по следам беглеца оказалось делом нетрудным. Следы вели прямо в лес. Сержант замерил ширину шагов. Несомненно, бежал человек высокого роста. По следам видно, что, пробежав около ста метров, он сбавил темп и дальше шел уже не спеша. Видимо, решил: опасность миновала. Еще несколько десятков метров, и на белой поверхности появился новый отпечаток — в этом месте стоял мотоцикл. Сержант заметил два углубления в снегу, оставленные подставкой для машины. Хшановский тщательно измерил расстояние между ними. Может быть, удастся определить марку мотоцикла?

Теперь необходимо было сделать слепок следа мотоциклетных покрышек. Это оказалось не просто: отпечаток переднего колеса был смазан задним колесом. Ведь в специальных технических документах мотоцикл так и именуется «однолинейным транспортным средством».

— След задней покрышки в том месте, где была подставка, должен уцелеть, — рассуждал старший сержант, значит, нужно сделать слепок именно с этого следа.

Отпечаток был слегка смазан. Мотоцикл довольно долго простоял без движения в рыхлом снегу, а потом, очевидно, в момент старта на него давил вес сидящего в седле мотоциклиста, и линии протекторов частично стерлись.

Старший сержант опять столкнулся с неожиданной помехой.

В 1947 году, когда Хшановский только начал работать в милиции, его направили на шестимесячные курсы сержантского состава в Щитно. В те времена бывшим военным (из них, недавних партизан, и набирались в первую очередь кадры милицейскик работников) не забивали головы такими пустяками, как слепок с авто- и мотопокрышек. Польская криминалистика делала лишь первые шаги, и квалифицированных преподавателей не хватало. Потребовались годы, чтобы подготовить кадры специалистов.

Теперь Хшановский тоже экспериментировал. Он распаковал свой вещмешок и принялся размешивать гипс в воде. Образовавшуюся массу он выливал на отпечатки покрышек. Но масса получалась то слишком густой и не приставала к снежному покрову, то слишком жидкой, и снег под нею таял. После нескольких попыток сержант добился лишь одного: его полушубок и мундир были густо выпачканы белым.

Однако не боги горшки обжигают. Еще немного усилий, и слепки стали лучше. Конечно, любой судебный эксперт, попадись ему в руки эти слепки, рвал бы волосы досады, но тем не менее линии протекторов на них все же были видны.

На всякий случай Хшановский наготовил слепки из всего имевшегося гипса. Он подождал еще с полчаса, чтобы они как следует застыли, потом завернул каждый слепок в тряпку, аккуратно уложил в вещмешок и двинулся дальше.

Теперь он не спеша ехал по следу преступника. След привел к какому-то полю или лугу, а отсюда резко повернул на шоссе, ведущее в Цеханов. Здесь начинался сухой асфальт.

Когда Хшановский подъехал к зданию уездного отделения, начали падать первые хлопья мокрого снега.

Хшановский вместе с Левандовским направились в кабинет майора. Старший сержант доложил о том, как произошло нападение. Майор не скрывал своего волнения.

— А ведь вы не потеряли головы! — рассыпался он в похвалах. — Блестящая мысль — со стоном свалиться в кювет. Прямо кадр из ковбойского фильма.

— Это не из кино, а из военного опыта. Меня учили этому солдаты-фронтовики, когда мы громили банды УПА. Разведчики часто проделывали такой трюк. Но похоже, что наш «человек со шрамом» тоже побывал в армии — не попался на эту удочку. Пальнул по мне три раза — и бежать.

— А может быть, у него кончились патроны? Достать патроны нелегко, в магазине не купишь.

— Думаю, их у него достаточно. Если бы с «орешками» у него было туговато, он бы не палил без особой надобности во время налетов. В меня он больше не стрелял просто потому, что торопился. Я уже успел спрятаться и сам поджидал его. Однако левую руку он мне все же задел. Возьми он на тридцать сантиметров правее, я смог бы узнать, кто убийца, из личных показаний покойницы Антонины Михаляк. Но пока до свидания на том свете не дошло.

— У врача вы были?

— Неловко отнимать у него время на такую чепуху. Особенно, когда свирепствует эпидемия гриппа.

— Вы должны немедленно пойти к врачу. Это приказ. В данном случае я беспокоюсь не о вас, — майор сделал вид, что верит в легкое ранение. — Медицинское заключение должно находиться в папке с делом. Когда вы задержите преступника, он должен будет ответить и за покушение на сотрудника милиции. А на место происшествия нужно направить следственную группу. Пусть сделают оттиски следов, на снегу, очевидно, остались отпечатки обуви.

— Сержант это уже сделал, — с удовольствием заявил поручик. — Он сделал целую серию слепков со следов мотоцикла. «Человек со шрамом» изменил своему правилу и сел на мотоцикл в январе месяце. А следы ноги, как говорит Хшановский, на сыром снегу смазались. К тому же преступник носит обычную обувь на кожаной подошве, размер сорок второй — сорок третий, никаких характерных примет. Поэтому сержант не стал делать слепки этих следов. Следственную группу посылать бесполезно. Посмотрите-ка в окно, какой снег повалил. Прежде чем группа доберется до места, следы засыплет. Но это к лучшему: никто, кроме нас, не будет знать о случившемся, а чем меньше свидетелей, тем лучше.

— Но ведь все детали происшествия прекрасно известны самому преступнику, — заметил начальник.

— Далеко не все. Он знает, что стрелял. Очевидно, знает и то, что промазал и сержант остался в живых. Но ему неизвестно, что Хшановский ранен в руку. Для бандита это, разумеется, не так уж важно. Зато очень важно, чтобы он не пронюхал о другом: о том, что удалось получить отпечатки следов его мотоцикла. Важно, чтобы он не успел поменять покрышки или даже колеса. Этот человек располагает отличной информацией, может быть, даже получает ее из этого здания. Поэтому, пан майор, я попросил бы хранить тайну.

— Пан поручик прав, — поддакнул старший сержант.

— Я согласен с вами. Но, чтобы сохранить все в абсолютной тайне, Хшановский должен немедленно ехать в Варшаву. Его обследуют в нашей центральной поликлинике и дадут заключение. Тогда, кроме нас троих, во всем Цеханове никто не будет знать об этом.

— Так точно, гражданин майор.

— Теперь, когда у нас есть слепки покрышек, мы можем узнать, каким мотоциклом пользуется преступник, — заметил Левандовский.

— Боюсь, это не так просто, — возразил старший сержант.

— Почему? Ведь достаточно сравнить слепки с покрышками цехановских мотоциклов.

— Здесь, в городе, их около полутора тысяч. Даже если я и ошибся штук на пятьсот, все равно остается тысяча. Для проверки одного мотоцикла требуется, по крайней мере, полчаса. Таким образом, один механик за день сможет проверить примерно шестнадцать машин. Я не знаю, сколько таких специалистов в нашем отделении. Но если даже мы получим в подкрепление еще человек десять-пятнадцать из Варшавы, то и тогда успех будет зависеть от чистой случайности — если мотоцикл преступника окажется в числе первых проверенных машин.

— Почему?

— Не будем недооценивать сообразительности и ловкости нашего «человека со шрамом». Как только он узнает, что милиция навещает владельцев мотоциклов и разглядывает протекторы на покрышках, он сейчас же догадается, в чем тут дело, и немедленно снимет покрышки, выбросит их, заменит другими.

— Чтобы сменить покрышки, нужно иметь запасные.

— Если у него нет запасных, он их купит. Если не в Цеханове, так в Плонске или Пултуске, это для него не проблема. А впрочем, не обязательно новые. Можно обойтись и старыми — взять у знакомых или в мастерской.

— Сержант рассуждает правильно, — поддержал Хшановского майор.— На везенье можно рассчитывать только в лотерее. Милиция должна действовать наверняка. «Человек со шрамом» наконец споткнулся, и мы, несомненно, получили крупный козырь в этой игре. Нужно узнать у специалистов — можно ли по данным, полученным Хшановским, установить марку мотоцикла. Снять оттиски покрышек всех без исключения мотоциклов Цеханова невозможно. Однако это можно сделать выборочно и, разумеется, в строжайшей тайне. Мы действуем почти вслепую, и тут может оказаться плодотворным метод исключения. Сначала проверим мотоциклы наших сотрудников и членов их семей. Потом машины работников почты, служащих сберегательной кассы и банков. У ворот сахарного завода всегда стоит несколько десятков мотоциклов. Мне кажется, проверить эти машины не так уж трудно.

— А кто будет этим заниматься?

— За кандидатами дело не станет, — усмехнулся майор.

— Но ведь надо сохранить дело в самой глубокой тайне.

— Я подумал и об этом. Кроме нас троих, никто ничего знать не будет.

— А те, кто будет заниматься этой проверкой? Лишь бы они не выдали себя, как фотографы из воеводского управления.

— Не беспокойтесь, — майор явно подтрунивал над молодым офицером. — Всю работу проделают два человека: поручик Левандовский и старший сержант Хшановский.

— Мы?! — р голосе старшего сержанта слышалось не только удивление, но и неподдельный испуг. — Да я понятия не имею, как за это приняться. Оттиски, которые я сделал, немногого стоят, а отняли они у меня несколько часов. Не говоря уже о том, что я извел на них уйму гипса и мой мундир еще долго будет хранить на себе следы этой работы.

— Признаться, и я с технологией следствия знакомился только в Щитно, — добавил поручик, — во время показательных учений. Боюсь, что мне тоже не справиться.

— Чего стоят мои подчиненные, — не без иронии начал майор,— мне отлично известно. Но это не беда. Научитесь. Завтра же отправитесь в Варшаву, в Институт криминалистики. Я сейчас это организую. А если будет нужно, поедете на Ивичную, в Центр по подготовке милиционеров службы движения. Пробудете там столько времени, сколько потребуется. Зато, вернувшись, вы сможете безошибочно распознавать покрышки по оттискам.

— Приказ есть приказ, — поручика отнюдь не огорчила перспектива провести несколько дней в Варшаве.

— А вы, сержант, — строго сказал майор, — и не думайте каждый день возвращаться из Варшавы в Цеханов и потом в потемках ехать в Домброву Закостельную. Если «человек со шрамом» один раз промахнулся, это не значит, что он промажет и второй раз. Я же не могу, да и не хочу придавать вам вооруженную охрану. Пока длится командировка, будете жить в Варшаве.

— Слушаюсь, гражданин майор.

— И вообще, домой надо возвращаться засветло. И не лесом. Ведь есть же другая дорога в Домброву Закостельную?

— Можно и другой дорогой, но тогда нужно делать крюк километров в семь.

— Будете делать крюк. Нужно думать о собственной безопасности.

— Я считаю, — вмешался поручик, — что сержанту Хшановскому совсем не обязательно приезжать каждый день в уездное отделение. Он может брать с собой папки с делами и просматривать их дома. Ведь мы сейчас ничем другим и не занимаемся — только читаем бумаги и пытаемся что-нибудь извлечь из них путем дедуктивного метода.

— Вот когда вернетесь, займетесь осмотром покрышек. Но, конечно, просматривать папки Хшановский с таким же успехом может и в Домброве Закостельной.

— Меня все-таки удивляет одно обстоятельство, — заметил поручик. — Почему покушение на сержанта произошло только сейчас?

— А когда же, по-вашему, он должен был в меня стрелять? — удивился сержант.

— Вот именно, — продолжал Левандовский. — Сейчас у нас январь. Старший сержант столкнулся с деятельностью «человека со шрамом» в своем районе еще в сентябре минувшего года. Официально его подключили к этому делу в октябре. Если сержант Хшановский так мешает нашему бандиту, то почему, черт возьми, он решился на покушение лишь четыре месяца спустя? Ведь в октябре — ноябре сделать это было гораздо легче — темнее, нет снега, удобнее ездить на мотоцикле.

— Как будто верно, — согласился сержант, — не будь снега, я вообще не заметил бы проволоки и налетел бы на нее. Кроме того, я ехал бы с гораздо большей скоростью, если бы дорога не была скользкой. И если бы я перевернулся, даже не получив увечий, он мог спокойно подойти ко мне и выпалить без промаха.

— И тем не менее «человек со шрамом» отложил это дело до вчерашнего дня. Почему? Ведь он уже не раз доказал, что прекрасно знает, кому в уездном управлении поручено следствие.

— Да, этот человек ничего не делает не подумав, — согласился майор. — И раз уж он решился стрелять в сержанта только сейчас, значит, у него были на это достаточно серьезные причины.

— Но какие? Со второй половины ноября, то есть с момента последнего налета на дом ксендза Ланга, ничего не изменилось. Никаких новых доказательств, ни единой, хотя бы самой малой, улики.

— Мне кажется, — сказал майор, — бандит почувствовал, что кольцо вокруг него сжимается и расследование может привести к конкретным результатам. А из вас двоих — не сочтите это за упрек, Левандовский, — он больше боится сержанта. Поэтому и решил вывести его из игры.

— Но почему именно теперь? — стоял на своем поручик.

— Да разве это так уж важно? — рассмеялся Хшановский, обрадованный словами майора.

— Я считаю, что очень важно. Загадка имеет для нас ключевое значение. Стоит нам ее решить, и мы сразу продвинемся вперед.

— Не уверен, — отозвался майор. — Просто «человек со шрамом» недавно узнал о чем-то таком, что его испугало. Возможно, о наших скромных успехах или о том, что идея блокирования шоссейных дорог принадлежит сержанту. Этот бандит наделен чертовской интуицией и у него превосходно налаженная разведка. А может, один из вас что-то ляпнул кому-нибудь? Тот пересказал жене, жена еще кому-то. а дальше слух покатился как лавина и докатился до «человека со шрамом». Возможно, я и сам не без греха. Конечно, — сделал майор оговорку, — ни о каких подробностях я не говорил, но несколько раз в частной беседе хвалил Хшановского, заметил, что если нам удастся схватить бандитов, то тут прежде всего его заслуга. Реплика вроде бы совершенно незначительная, но не следует забывать, что у бандитов нервы напряжены. Они знают, что следствие по их делу не прерывается ни на минуту и даже ничтожная ошибка, допущенная ими, может привести к аресту. Но где кроется эта ошибка — не понимают. При таком напряжении нервы отказывают и легко совершить опрометчивый шаг, каким, несомненно, было покушение на сержанта.

Если бы в эту минуту начальник уездного отделения взглянул в лицо Левандовского, он заметил бы, что поручик совершенно растерян.

— Но ведь у него же нет… — начал поручик, но тут же замолчал, словно испугавшись, что и так сказал слишком много.

— Что вы хотите сказать? — спросил майор.

— Ничего, просто я думаю, что он, то есть «человек со шрамом», не может все-таки знать, о чем говорят между собой офицеры милиции.

— Признаюсь, — майор склонен был и себя винить в том, что дело дошло до покушения. — Я об этом говорил не с нашими офицерами. В кафе «Ягеллонка» меня спросил управляющий банка, скоро ли мы арестуем неуловимого преступника, и я поделился с ним своими соображениями. Но кто знает, не передал ли управляющий кому-нибудь мои слова. Впрочем, ничего о самом следствии или тех догадках, к которым мы пришли, я не говорил.

### Глава 11. «Два шрама»

Старший сержант Хшановский был слишком ревностным служакой, чтобы нарушить приказ, данный майором, и тайком навестить семью в Домброве Закостельной. Раз уж начальник уездного отделения велел ему не покидать столицы, Хшановский оставался здесь даже на воскресенье.

Занятия, которые, впрочем, оказались весьма интересными, проходили в утренние часы. Послеобеденное время и все вечера были свободны. Он обосновался в удобной милицейской гостинице на улице Солнечной и прежде всего как следует отоспался. По сравнению с работой на участке и ежедневными поездками в Цеханов учение казалось настоящим отдыхом. Однако даже страшно утомленный человек не может отдыхать до бесконечности.

У Хшановского в Варшаве не было ни родных, ни близких знакомых. Поручик Левандовский или приезжал утром из Цеханова, или ночевал в Варшаве у старшего брата. Сержант виделся с ним только на занятиях. Оставались свободные вечера, которые можно было заполнить кино, книгами или визитами в казино для работников милиции на Раковецкой улице. Ну и, конечно, прогулками по столице и посещениями кафе.

Не раз старший сержант ловил себя на том, что до неприличия пристально вглядывается в каждого встречного высокого блондина, отыскивая шрам над левым глазом. Если «человек со шрамом» не живет в самом Цеханове, то свои бандитские вылазки он может делать только из Варшавы. Хшановский в глубине души надеялся на счастливый случай. Как это было бы здорово — встретить тут и задержать преступника! «Да у тебя,— урезонивал он сам себя, — стало навязчивой идеей отыскивать на лицах людей особые приметы…»

Как-то на Маршалковской среди разнообразных реклам, которыми были оклеены заборы, отделяющие стройку Восточной стены от тротуара, он заметил большую афишу Народного театра, красными буквами на ней было написано:


> «ДВА ШРАМА»

> Комедия Александра Фредро


Ниже шел список актеров, занятых в спектакле, фамилии режиссера и директора театра (ничего, впрочем, Хшановскому не говорившие), объявления о начале спектакля и месте продажи билетов.

Сержант несколько раз перечитал текст афиши и свернул в Ерозолимские аллеи. Ему повезло, и он купил билет на спектакль в кассе Товарищества польских актеров. Кто-то заказавший на этот день билет не явился, и сержанту досталось прекрасное место во втором ряду партера. Он с таким нетерпением ждал этот спектакль, что пришел за час до начала, в душе подсмеиваясь над самим собой. Даже в молодые годы ни на одно свидание он не спешил с таким волнением.

В театре Хшановский купил программу. В ней он почерпнул немало любопытных сведений о самой комедии, об авторе, имя которого сержант слышал в средней школе, а также о разных постановках этой комедии, идущей на сцене не один десяток лет. О шрамах, однако, в программе не было сказано ни слова.

Наконец занавес поднялся. Сперва Хшановский очень внимательно следил за ходом пьесы. Но тут на сцене появился один из героев — капитан Барский. Над левым глазом храброго офицера виднелся шрам — багровый, в форме угла, точь-в-точь как на лбу цехановского бандита. Старший сержант лихорадочно пробежал глазами программу. Роль офицера исполнял известный актер Генрик Летинский. Он весьма походил на «человека со шрамом» —: блондин, хотя и с редкими волосами, только ростом (судя по свидетельским показаниям) бандит был немного повыше.

Минуту спустя сержанту пришлось пережить новое потрясение: на подмостки вышел другой герой пьесы с таким же шрамом на лбу, на этот раз над правым глазом, но такой же треугольной формы и багрового цвета.

С этого момента сержант не мог следить за пьесой. Как зачарованный, он глядел только на этих двух актеров. Второй был еще больше похож на того, кто занимал мысли сержанта, — он был светловолосый и довольно высокого роста. Если бы шрам был слева, а не справа, кто знает, хватило ли бы у сержанта терпения дождаться конца спектакля и не ринулся ли бы он немедленно за кулисы, если не арестовать, то, по крайней мере, взять показания у актера. К счастью, до этого дело не дошло и спектакль не был сорван.

Хшановский очень редко бывал в театре. Какие театры в Домброве Закостельной? Даже если какой-нибудь театральный коллектив приезжал на гастроли в Цеханов, и то выбраться на такое представление из деревни, отдаленной от города более чем на пятнадцать километров, было делом нелегким. И в кино попасть не легче. Сержант, правда, не раз видел исторические картины, богато костюмированные, но ему никогда не приходилось бывать на спектакле, где так много зависело от грима.

Старший сержант, конечно, понимал, что невозможно найти двух актеров с настоящими шрамами — у одного над левым, у второго над правым глазом. И ему не терпелось узнать, как это делается и как выглядят актерские лица без грима.

Во время первого антракта Хшановский подошел к билетеру.

— Мне очень нужно увидеться с паном Летинским, — сказал он.

— По делам службы? — улыбнулся контролер, разглядывая его мундир.

— Да нет! По личному делу. Мы когда-то были знакомы, но не виделись много лет, — фантазировал старший сержант. — Он очень симпатичный человек. А какой весельчак!

— Это правда, — подтвердил контролер. — Но сейчас вам Летинского не удастся увидеть. Во время спектакля никому не разрешается проходить за кулисы. А после спектакля уставшие актеры торопятся домой. Если хотите повидаться с нашим паном Генриком, приходите завтра утром. Завтра репетиция, все актеры будут в театре.

— В восемь?

— Нет, репетиция начинается в десять. Раньше двенадцати приходить не стоит, потому что актеры будут заняты по меньшей мере до полудня. Подойдите к подъезду на Вежбовой улице, и я проведу вас в уборную Летинского или же вызову его.

Освободившись под каким-то предлогом от занятий в Институте криминалистики, старший сержант еще до полудня был у дверей театра. Билетер, с которым он вчера познакомился, встретил его с грустной миной.

— Не повезло вам, сержант.

— Что случилось?

— Летинского нет в театре.

— Вы же мне сказали, что он придет около десяти на репетицию.

— Летинский пришел, но репетиции отменили, потому что заболели две актрисы.

— Грипп? — догадался Хшановский.

— Он самый. Кто еще на ногах — ждет своей очереди. Директор наш даже просил актеров, занятых вечером, сообщать с утра, здоровы ли они. И Гавликовский звонил уже, что чувствует себя плохо, но, если хуже не будет, вечером придет в театр.

— Что же мне делать? — расстроился старший сержант.

— Я передал пану Летинскому, что вы должны прийти, но он не захотел ждать.

— Досадно. Для меня эта встреча очень важна.

— А вы попытайтесь, — билетеру стало жаль милиционера с таким расстроенным лицом, — поискать его в кафе «Театральное». Летинский частенько туда заглядывает. Я видел, как актеры, выйдя из театра, двинулись туда.

— А где это кафе?

— В двух шагах: пересечете площадь, а потом свернете на Белянскую. С левой стороны застекленный павильон, издалека видно.

Сержант поблагодарил и направился прямо в кафе. За одним из столиков, в глубине зала, он сразу же увидел актера в обществе удивительно красивой молодой девушки. К счастью, ближайший к ним столик оказался свободным, и Хшановскому удалось расположиться так, чтобы не терять Летинского из виду. Он заказал кофе и стал внимательно изучать лицо популярного актера.

Здесь, в кафе, без грима Летинский оказался совсем не таким молодым. Волосы были седоватые, а не светлые, как в спектакле. К его столику подсела еще одна красотка. Обе девушки не спускали с актера восторженных глаз.

«Как это ему удается? — не без зависти подумал старший сержант. — Я моложе его лет на десять, а ни одна из них небось не обратит на меня внимания».

Актер, по-видимому, рассказывал что-то смешное, обе его юные подруги весело смеялись. Потом та, первая, встала и, попрощавшись, ушла. Другая же что-то долго шептала, склонясь к самому лицу Летинского. Наконец и эта красотка поднялась и поплыла к выходу, щедро одаривая посетителей кивками и улыбками.

В этом кафе все знали друг друга.

Артист остался за столиком. Он не торопясь допивал свой кофе.

«Сейчас или никогда», — принял решение Хшановский.

Он поднялся с места и подошел к соседнему столику.

— Пан Генрик Летинский? — произнес он, поклонившись.

— Да, это я, — актер казался несколько удивленным. — Это вы должны были прийти сегодня ко мне? Мне говорили…

— Да. Простите, пожалуйста, за беспокойство. Я Хшановский. Старший сержант из Домбровы Закостельной.

— Очень приятно, — актер привстал, протягивая руку. — Прошу вас, присаживайтесь. Пан Мариан сказал, что меня хотел видеть знакомый. Простите, но я не могу вспомнить…

— Признаюсь, это была невинная ложь. Ведь, скажи я билетеру, что я совершенно посторонний, он вряд ли стал бы мне помогать. А у меня к вам действительно важное дело.

— Слушаю вас, — актер не догадывался, о чем идет речь. — Чем могу служить?

— Я видел вас вчера в спектакле.

— О! — заметно оживился Летинский. — Вам понравилась моя трактовка роли? Я считал, что эту пьесу надо играть только так, как ее чувствовал сам Фредро, а не делать из нее гротеска. Комедия прочно связана со своей эпохой.

— Целиком с вами согласен, — старшему сержанту трудно было поддерживать разговор, однако, как хороший стратег, он решил во всем соглашаться с известным актером. — Вы играли великолепно, я прямо глаз не мог оторвать. Для нас, провинциалов, возможность увидеть такую игру — в самом деле огромное событие, вспоминаешь об этом много месяцев.

— Это очень мило с вашей стороны, — Летинский про себя отметил, что этот деревенский милиционер симпатичен и вполне интеллигентен. И откуда только он так хорошо разбирается в искусстве?

— К тому же меня очень заинтересовал ваш грим. Этот шрам над левым глазом. Должен сказать, что в нашем уезде вот уже больше двух лет действует неуловимый бандит. Его жертвы в своих показаниях говорят, что на лице у него — шрам, похожий на шрам капитана Барского.

— Надеюсь, — рассмеялся актер, — я непохож на этого преступника.

— Нет, нет, конечно, — заверил его старший сержант. — Тот выше ростом и, очевидно, моложе. Хотя возраст его определить трудно, потому что он прячет под маской нижнюю часть лица. Виден лоб с багровым треугольным шрамом и светлые волосы.

— И, несмотря на все ваши усилия, вы так и не могли разыскать мужчину с таким шрамом? И впервые увидели подобный шрам у меня на лице, на сцене, не так ли?

— Как вы догадались? А ведь, знаете, мы разослали объявления о розыске.

— Видите ли, пан сержант, — Летинский перестал улыбаться и говорил серьезно. — Существуют два способа скрыть свое лицо. Первый, очень трудный, — сделать его совершенно обыкновенным, не бросающимся в глаза, так, чтобы смотрящий на тебя человек запомнить это лицо не мог. Обычный нос, не большой и не маленький, обычный лоб, брови, бесцветные волосы, рост средний, кожа не слишком бледная и не слишком загорелая, смотришь на такого человека и через минуту забываешь, как он выглядит. Второй, противоположный метод — искусственно придать своему лицу черты, бросающиеся в глаза. Если, скажем, я приставлю себе искусственный нос, большой, сизый, как у пропойцы, все будут видеть только этот нос и не обратят внимания на другие черты лица. Сними я этот нос, и меня никто не узнает.

Сержант слушал актера с огромным вниманием.

— Вы говорите, что у вашего бандита очень светлые волосы и шрам над левым глазом. Это заметили все. Остальная часть лица прикрыта маской, но ведь глаза-то открыты. Кто-нибудь пытался вам рассказать, какие у этого человека глаза, брови и ресницы?

— Нет. И впрямь никто. В свидетельских показаниях ни одного упоминания про глаза, не говоря уже о ресницах и бровях.

— Разумеется. Потому что все пялились на этот шрам. Он прежде всего бросался в глаза. А также неестественно светлый, редко встречающийся оттенок волос. Преступнику достаточно стереть тряпкой шрам со лба, спрятать парик в карман, и он будет в полной безопасности, даже столкнувшись со своей жертвой.

— Парик?!

— Конечно, парик. Этот человек, должно быть, неплохой психолог. Он надевает парик, который сразу бросается в глаза. Это еще один козырь «человека со шрамом», — Летинский совершенно случайно воспользовался этим условным термином. — Вы можете разыскивать его до судного дня и ни за что не найдете. Если же вам и удастся схватить кого-то похожего, это наверняка будет совершенно невинный человек.

— Вы правы. Милиция уже не раз задерживала мужчин со шрамами на левой стороне лба, хотя и не совсем похожими на тот. После проверки нам оставалось только извиняться перед ними.

— А что касается самого шрама, то соорудить его — сущий пустяк. Немного «вишневки» — и дело с концом.

— Вишневки? — повторил сержант. — Наливки?

Летинский расхохотался.

— Простите, — извинился он. — Я забыл, что вы не из нашей актерской братии, и употребил профессиональное словечко. Видите ли, на актерском жаргоне оттенки грима имеют особые названия. «Вишневкой» именуется грим темно-красного цвета, которым я и рисую свой треугольный шрам. А любопытно — почему бандит делает себе точно такой же шрам и также над левым глазом? Неужели он читал Александра Фредро? А может быть, видел эту комедию на сцене?

— А вы играете тоже в парике?

— Да. Ведь я прежде всего должен помолодеть. Такие светлые, начинающие редеть волосы вполне подходят человеку в возрасте фредровского героя.

В голосе Летинского вдруг зазвучала нотка нетерпения.

Сержант поднял голову. В дверях стояла еще одна красотка и делала актеру знаки.

— Я преподаю в Высшей драматической школе, — объяснил актер оправдывающимся тоном. — Это мои ученицы.

— Я так и понял, пан профессор, — сказал сержант с нескрываемой иронией. — Я убегаю и сердечно благодарю вас за чрезвычайно важные для меня сведения. Но у меня есть еще одна большая просьба.

— Слушаю вас.

— Нельзя ли мне посмотреть, как вы гримируетесь?

— Что ж, пожалуй, можно.

Красотка, поджидавшая в дверях, потеряла терпение и, лавируя между тесно сдвинутыми столиками и стульями, направилась к Летинскому. Тот, спеша избавиться от своего собеседника, быстро проговорил:

— Приходите в половине шестого в Народный театр, ко мне в уборную. Я скажу, чтобы вас пропустили.

— Я не помешаю? — Девушка остановилась возле их столика.

— Да что вы! — Артист сорвался с места и расцеловал протянутую ему изящную ручку. — Вы знакомы? Мой приятель, моя ученица.

— Хшановский, — сержант, следуя примеру Летинского, также поднес ручку к губам. Он мог бы поклясться, что при слове «ученица» красотка многозначительно подмигнула.

— Я пытаюсь удержать пана сержанта, но, увы, у него нет времени, и он должен идти.

— Ничего не поделаешь, — вздохнул Хшановский, — служба — не дружба.

Было бы не худо остаться в приятной компании хорошенькой девушки, но портить настроение актеру не входило в его интересы. Он лишь добавил:

— Я буду пунктуален.


* * *


Хотя до назначенного времени оставалось еще минут десять, Летинский уже сидел в тесноватой театральной уборной, куда старшего сержанта провел швейцар. Актер отрабатывал какой-то фрагмент своей роли. На стуле перед ним лежал вычищенный и отглаженный мундир капитана польской армии наполеоновской эпохи, расшитый золотом и серебром сверху донизу.

На стене висело большое зеркало. Лампа освещала полку с коробочками грима и разноцветными флакончиками. На столике стояло еще одно овальное зеркальце.

— Очень хорошо, что вы так рано пришли, — обрадовался Летинский. — Я продемонстрирую вам, как совершаются все эти чудеса.

Актер уселся за столик перед зеркалом, накинул на плечи белое полотенце и, взяв в руки приготовленный парик, натянул его на голову.

— Видите, как это просто? Одно движение руки — и ваш бандит, совершив преступление, может тут же избавиться от этого маскарада. Что касается шрама, то на это времени требуется несколько больше, но опять же ничего сложного нет.

Летинский извлек из ящика небольшой аптечный пузырек.

— Это главный компонент моего шрама, — объявил он.

— Что это?

— Самое обычное лекарство. Раньше, до войны, его можно было купить в любой аптеке, но теперь, то ли оно вышло из моды — знаете, в фармацевтике тоже ведь есть свои моды, — то ли еще по какой-то причине, так или иначе коллодий в аптеках теперь без рецепта не купишь. Фармацевты прекрасно знают его свойства. Это бесцветный, довольно густой раствор, напоминающий желатин. Он очень быстро застывает, превращаясь в прозрачную массу.

— А какую роль он играет при гримировке?

— Вот смотрите: место, где будет мой шрам, я покрываю тонким слоем коллодия. Намазываю несколько раз, чтобы на коже образовалась плотная пленка. Теперь нужно подождать две-три минуты и посмотреть, что получится.

— Абсолютно прозрачная полоса, — заметил сержант.

— Минуту терпения. Пусть как следует подсохнет. Между прочим, раньше, в довоенные времена, искусству грима в театре отводили огромную роль. В каждой труппе имелся хотя бы один гример, который «делал» актерам «лица». Тогда просто не полагалось играть без грима в исторических пьесах, особенно роль какой-нибудь известной личности, например Наполеона. Точность грима доводилась до совершенства. Можно сказать, что такой Наполеон на сцене выглядел более по-наполеоновски, чем сам император. Актеру высокого роста никогда бы не поручили такую роль.

— А я как раз недавне видел фильм, где императора играет высокий актер, только слегка напоминающий того Бонапарта, какого мы знаем по портретам.

— Совершенно верно. Дело в том, что изменилось само представление об актерской игре. Грим сейчас — лишь одно из побочных средств. В театрах нет теперь специальных гримеров, и каждый актер сам работает над своим лицом как умеет. Один лучше, другой хуже. А теперь, прошу вас, взгляните на мой лоб.

— Действительно! Кожа сморщилась, она стала какой-то… — сержант искал подходящего слова, — старой.

— В этом все дело. Коллодий застывает и стягивает кожу так, как это и бывает при настоящих шрамах. По краям шрамов кожа плотная и шероховатая и, как вы выразились, старая. Вот почему для основы моего шрама и нужен был коллодий.

Летинский разыскал на полке нужный тюбик грима и взял в руки тоненькую кисточку.

— Смотрите. Это та самая «вишневка». Разве ее цвет и в самом деле не похож на цвет «Cherry Cordial».

— Я все-таки предпочитаю нашу, натуральную.

— Я тоже.

Актер подцепил кисточкой немного темно-красной массы и легким движением стал выводить на слое коллодия узкую красную черту.

— Если бы я хотел, — пояснял он, — придать шраму другую форму, например — широкий сабельный удар поперек всего лба, надо было и слой коллодия наложить иначе. Шрам всегда рисуется посередине этого слоя. Все очень просто, не правда ли?

— С вашими навыками — вероятно.

— Не боги горшки обжигают. Попробуйте сами, и вы убедитесь, что не такая уж это премудрость. Просто азбука гримировки. Я дам вам немного раствора и «вишневки», которой я уже не пользуюсь. Для ваших опытов этого достаточно.

— Благодарю, — обрадовался сержант. — Я не решался просить вас об этом. Дайте только грим. Коллодий я достану в какой-нибудь аптеке.

— Разумеется, — улыбнулся актер. — Какой провизор откажет в такой мелочи представителю власти! А теперь, — Летинский вновь вернулся к своей лекции, — я покрываю лицо обычным «телесным» гримом. Он матовый и чуть темнее кожи.

— А это для чего?

— На сцене в резком свете прожекторов обычная кожа слишком блестит и кажется неестественной. Кроме того, во время игры актер может вспотеть. Грим не отражает света, на нем не видны капельки пота. Ни один актер не выйдет на подмостки с «натуральной» физиономией. Он всегда загримирован.

— А как потом это смыть?

— Очень просто. Обычный грим смывается теплой водой с мылом, а еще лучше — ваткой, смоченной в спирте. Слой коллодия можно просто содрать ногтем. Остатки его смываются тем же спиртом или ацетоном, на худой конец обычным одеколоном. Я не стану сейчас разгримировываться, у меня нет времени, но уверяю вас, несколько движений влажной ваткой — и от шрама никаких следов.

— Не знаю, как и благодарить вас за ваши интересные объяснения, и за демонстрацию гримировки. Вы делаете это великолепно! Шрам даже вблизи выглядит абсолютно естественным.

— Пустяки! — актер был доволен похвалой. — В двадцатые годы работал у нас здесь, в этом самом театре, гример. Вот это был мастер своего дела! Буквально совершал чудеса. Стоило показать ему какую-нибудь фотографию, и он мог тут же воспроизвести ее на лице актера. Помню, как-то один из моих коллег шутки ради попросил загримировать его под популярного тогда полковника, известного своей страстью к лошадям и крепким напиткам, и отправился в пивную «Оазис», тоже находившуюся неподалеку отсюда, где полковник часто бывал. Не только официанты, но все друзья и знакомые полковника ничего не заподозрили. После этого наш гример приобрел такую популярность в Варшаве, что потом оставил театр и открыл фешенебельный парикмахерский салон. Все известные актрисы и дамы из общества причесывались только у него. Большие деньги заколачивал. Это действительно был гений в своем роде. Теперь такого не найти. Он умер во время оккупации. Я присутствовал на его похоронах.

Летинский был настолько любезен, что не только подарил старшему сержанту немного «вишневки», но и одолжил очень светлый парик.

Хшановский намеревался на следующее же утро обсудить с поручиком Левандовским сведения, полученные от Генрика Летинского. Однако, когда старший сержант явился на занятия в Институт криминалистики, его и поручика уже ждала телефонограмма из Цеханова: «Возвращайтесь немедленно тчк бандиты арестованы тчк».

Получив такой приказ, оба сотрудника цехановской милиции отрапортовали директору Института и, полные нетерпения, первым же поездом отправились в Цеханов.

По дороге сержант не стал пересказывать поручику лекцию Летинского о гримерном искусстве — разговор шел только о неожиданном аресте неуловимых бандитов.

— Представляю, как начальник намылит нам головы, — волновался поручик. — Четыре месяца мы не могли схватить «человека со шрамом», а как только уехали из города на неделю, преступники оказались за решеткой. Но все-таки как же их накрыли?

— Немного терпения, поручик, и мы все узнаем.

Сержант старался сохранять спокойствие, хотя не меньше своего товарища жаждал узнать, каким образом удалось схватить неуловимого «человека со шрамом».

### Глава 12. В западне

Поручик Левандовский не ошибся в своих предположениях. Не успели оба сотрудника милиции войти в здание уездного управления, как их еще в дежурке предупредили:

— Вы должны немедленно явиться к майору. Он уже трижды спрашивал о вас.

Поручик и старший сержант одернули мундиры, пригладили волосы и с не слишком уверенным видом вошли в кабинет начальника. Шеф вопреки мрачным предчувствиям поручика не метал громы и молнии, только язвительно заметил:

— Наконец-то мы дождались наших прославленных мастеров дедукции! Все-то они знали, все предвидели. А тем временем милиция в Ойжене схватила одного из бандитов. Того, что пониже ростом. Зовeт его Зыгмунт Качаровский, и принять его за женщину, сержант, довольно трудно.

— Зыгмунт Качаровский? — удивился поручик.

— Он самый. А вы кого искали?

Фамилия задержанного была хорошо знакома поручику. Зыгмунт Качаровский, молодой человек двадцати четырех лет, нигде не работал, был закоренелым алкоголиком и хулиганом, имел неоднократные приводы в милицию, попадал на скамью подсудимых, но всегда отделывался или небольшим штрафом (который, разумеется, никогда не платил), или «отеческим» внушением. Однако на этот раз он так легко не отделается. А Цеханов вздохнет свободнее: одним хулиганом меньше.

— Нечего сказать, отличились! Качаровский задержан с поличным во время налета на магазин в Кицине. В Ойжене составили первый протокол, и сегодня утром бандита доставят к нам. Начинайте расследование. Главное — как можно быстрее схватить того, второго. Надеюсь, на этот раз вы не оплошаете.

— Так точно! — Левандовский вытянулся по стойке «смирно», довольный тем, что начальник обошелся с ним не слишком сурово.

Настроение у майора было хорошее, он радовался, что хотя бы за одним из бандитов наконец захлопнулись двери камеры, кроме того, не мог по-настоящему злиться на своих подчиненных, которые — он это понимал — сделали все, что в их силах. Просто сотрудникам милицейского участка в Ойжене больше повезло.

— Протоколы допроса, — добавил майор, завершая беседу, — возьмете у Эли. Пока Качаровский ни в чем не признается и отказывается давать показания. Вы, надеюсь, сумеете развязать ему язык и вырвете у него фамилию того второго, со шрамом. Но запомните: никаких нарушений законности.

— Ну что вы говорите, пан майор! — вознегодовал поручик.

— Дело в том, что Качаровский, едва его доставили, сразу же подал жалобу, будто в Ойжене его избивали. Оказалось, что один из милиционеров врезал ему дубинкой по спине, когда он попытался вырваться из рук конвоира, доставившего его в камеру предварительного заключения. Я не хочу, чтобы он опять валял дурака перед прокурором.

— Можете быть спокойны, пан майор. Ни один волос не упадет с его головы. И на допросе он выложит все, что знает. Уж как-нибудь я справлюсь с этим Пальчиком. Мы с ним, впрочем, хорошо знакомы. Сколько раз его ни задерживали, он всегда попадал ко мне и знает, что со мной шутки плохи.

— Пальчик? — удивился старший сержант. Местное цехановское хулиганье было ему малоизвестно.

— Так его окрестили друзья за маленький рост. Мальчик с пальчик, или просто Пальчик.

В своей комнате поручик принялся изучать протокол, подробно описывающий ход событий в деревне Кицин. Начальник милицейского поста в Ойжене, гордый тем, что ему удалось задержать опасного бандита, не преминул описать дело во всех подробностях, чтобы представить в особенно выгодном свете заслуги своих подчиненных и активность местного населения. Разумеется, не было забыто и его собственное участие в этом деле.

Левандовский прочитывал страницу за страницей и передавал их старшему сержанту. Таким образом они ознакомились с делом одновременно, поручик лишь немного опережал Хшановского.

О налете сообщалось следующее: вечером, часов около девяти, кто-то постучал в дверь квартиры заведующего магазином в деревне Кицин. Стефан Цурусь, полагая, что это кто-то из жителей села, открыл дверь. В квартиру вошли двое бандитов в масках. Один высокий, второй — пониже. Высокий сказал:

— Бери ключ и открывай магазин. Да не пытайся бежать, убью.

Перепуганный продавец исполнил требование. Уходя, второй бандит сказал жене Цуруся:

— Если хотите увидеть своего мужа живым — сидите тихо, из дома не выходите, присматривайте за детьми. Иначе… — налетчик выразительно провел ребром ладони поперек горла.

Заведующий жил рядом с магазином. Они перешли улицу и оказались у дверей лавки.

— Открывай! — послышалась команда.

Цурусь дрожащими руками подобрал ключи, открыл висячие замки. Они вошли внутрь.

— Не зажигай света!

Один из бандитов извлек из кармана электрический фонарик и осветил помещение.

Бандиты, очевидно, прекрасно ориентировались в обстановке, потому что маленький сейчас же полез за прилавок и извлек снизу массивную шкатулку, запертую на замок.

— Давай-ка ключ, — обратился он к продавцу.

— У меня ключа нет. Я забыл его дома, в пиджаке.

— Давай, иначе… — в руке у бандита блеснул нож.

-— Я могу его принести. У меня и правда его нет, — в доказательство своих слов продавец быстро вывернул карманы.

— Пойти мне с ним? — спросил низкий.

— Не надо. Обойдемся без ключа.

Высокий поднял лежавший возле печки железный прут, которым пользовались вместо кочерги, просунул прут в кольцо замка и крепко нажал на него. Затвор, щелкнув, раскрылся.

Бандит вынул из шкатулки банкноты и серебро, рассовал по карманам короткой стеганой куртки. Потом окинул взглядом магазинные полки. На самой верхней стояли бутылки со спиртным. Преступник взял одну, умелым движением вышиб пробку и передал своему приятелю.

— Выпей, согреешься. Только не слишком увлекайся.

Затем высокий открыл еще одну бутылку, отхлебнул несколько глотков водки и, вручив ее заведующему магазином, приказал:

— Пей! Да побыстрее!

— Я не пью, — лепетал перепуганный продавец. — У меня печень… сердце…

— Быстрее! — подгонял его налетчик.

Заведующий поднес бутылку ко рту, зубы его стучали о стекло.

— Пей! — низенький выразительно поднес нож к самому его носу.


Заведующий магазином давился, глотая водку. Бандиты следили, чтобы не пролилось мимо.

Когда спиртного осталось на самом донышке, высокий милостиво разрешил:

— Достаточно! Пожалуй, хватит с него, — обратился он к низенькому. — Теперь мы его тут и запрем.

Заперев двери магазина, налетчики быстрым шагом устремились за деревню, где проходила тропинка, ведущая к лесу. Отойдя подальше, они сдернули темные повязки, прикрывающие лица, и заспешили к лесочку, который раскинулся между двумя деревнями — Кицин и Войтковая Весь. Теперь они были вполне уверены в своей безопасности и безнаказанности. А между тем…

А между тем им ужасно не повезло. В тот момент, когда поступило известие о налете, в помещении милицейского поста находились четыре сотрудника. Сержант тут же выбежал на шоссе и задержал два грузовика. Один он направил в сторону Плонска, чтобы не дать бандитам уйти этой дорогой. Милиционер, вооруженный винтовкой и пистолетом, получил приказ открыть огонь в том случае, если бандиты не остановятся по первому требованию.

— Цельтесь как следует, — предупредил сержант. — Промазать не имеете права. На этот раз мы должны их схватить.

Второй грузовик с другим милиционером помчался по направлению к Войтковой Веси, чтобы перекрыть путь из Кицина.

Себе сержант Митецкий оставил самую опасную часть операции. Взяв одного подчиненного, он помчался на мотоцикле прямо в Кицин, опережая грузовик, который по его распоряжению должен был остановиться на перекрестке Плонского шоссе и проселочной дороги. Когда сержант въехал в Кицин. его там уже поджидали староста и Мариан Лабендский.

— Они, пан сержант, задворками направились в сторону Войтковой Веси, — сообщил молодой Лабендский. — Обогнули Кицин и вышли на дорогу. Минуты две назад.

— Хорошо, — обрадовался Митецкий. — Они тогда у нас в руках. Теперь им не уйти.

Он прибавил газу и на восьмидесятикилометровой скорости промчался через всю деревню. Еще издали он заметил огни какого-то мотоцикла, вынырнувшего из небольшого лесочка.

— Это они! — крикнул капрал Урбаняк, сидевший на заднем сиденье, — Видите?

— Вижу!

Митецкий увеличил скорость. Мотоцикл заплясал на обледенелой дороге. Но они неуклонно приближались к едущей впереди машине.

— В случае чего — стреляй!

Капрал вытащил из кобуры пистолет. Другой рукой он держался за пояс Митецкого. Оба милиционера были без шинелей. Боясь потерять драгоценные секунды, они выскочили из помещения милицейского поста в одних мундирах, хотя было не меньше четырех градусов мороза.

Мотоциклисты впереди, по-видимому, заменили погоню, потому что тоже прибавили скорость. Обе машины неслись в сторону Войтковой Веси.

— Тот грузовик уже должен быть на месте! — нервничал Митецкий. — Но, если даже он опоздает, мы все равно будем гнаться за ними по пятам сколько сможем.

Так они промчались километра три. Неожиданно впереди на дороге вспыхнул свет фар. Эго водитель грузовика давал знать, что дорога перекрыта.

Бандит, который вел мотоцикл, резко затормозил. Машина скользнула боком по льду, однако водитель сохранил равновесие. Оба преступника, соскочив на ходу, бегом бросились в лес. Капрал Урбаняк акробатическим прыжком выскочил из машины, поскользнулся, но не упал и с пистолетом в руке бросился за убегающими.

— Стой, стреляю! — на бегу выкрикивал он. — Стой!

Митецкий попытался затормозить. С противоположной стороны, от грузовика, что был метрах в пятидесяти, бежал еще один милиционер. Тогда, бросив мотоцикл прямо на ходу посреди дороги, сержант тоже ринулся в погоню.

Высокий бандит намного их опередил. Из-за деревьев его было плохо видно. Низенький значительно отставал. Сержант выхватил из кобуры пистолет и выстрелил, сначала в воздух, а потом в беглеца. После двух выстрелов низенький остановился и, видя, что ему не спастись, поднял руки. Урбаняк подбежал, схватил его за шиворот. Сержант, видя, что бандиту уже не уйти, погнался за вторым.


Однако лесок, хотя и небольшой, оказался довольно густым. Вдобавок здесь почти не было снега. Беглец укрылся где-то в чаще. Сержант вместе с подоспевшим милиционером начали прочесывать заросли. Полчаса спустя Митецкий отказался от дальнейших поисков.

— Легче найти иголку в сене, — заметил он. — Этот мерзавец или залез на дерево, или лежит где-нибудь в кустах и смеется над нами.

Ну один попался, он выложит все о другом.

Они вернулись на дорогу. Урбаняк с пистолетом в руке охранял задержанного. Демисезонное пальто низенького было пробито в двух местах. Третья пуля сержанта наверняка попала бы в цель.

— Я бы и так догнал его, — утверждал Урбаняк.

— Обыщите, — приказал Митецкий.

Милиционер обыскал бандита. В одном из карманов обнаружил черный дамский чулок, в другом — нож, немного денег, носовой платок. Там же оказалась пачка каких-то старых фотографий и паспорт на имя Зыгмунта Качаровского, проживающего в городе Цеханове на улице Освобождения.

— Где твой пистолет?

— У меня нет его. Чего вы от меня хотите? Гонитесь, стреляете! Что я вам сделал такого?

— Посмотрите-ка на него, — возмутился Урбаняк. — Какой невинный младенец! У меня просто руки чешутся.

— Только попробуй тронуть, — огрызнулся задержанный, он знал свои права.

— Успокойтесь, капрал. Отправляйтесь с ним в Кицин на грузовике.

А мы поедем за вами на моем мотоцикле и на том, который они бросили на дороге.

В Кицине, возле магазина, собралась толпа, которая увеличивалась с каждой минутой. Навстречу представителям милиции вышел староста.

— Поймали, пан начальник?

— Одного взяли, другой ушел.

— А мой муж? Где Стефан? — пани Цурусь подбежала к милиционерам. — Убили его, убили! О, бедная я, несчастная! — зашлась она плачем.

— Успокойтесь. Найдется ваш муж, — утешал женщину Митецкий. Только теперь он задумался над тем, что произошло с заведующим магазином.

— Пан начальник, — Мариан Лабендский протолкался сквозь кольцо людей, окруживших милиционеров. — Я следил за бандитами. Как вы приказывали. Они вышли из магазина и задвинули засов. Пана заведующего с ними не было.

— Люди! Спасите! Он там, несчастный, он мертв! Или умирает! — истерически выкрикивала пани Цурусь.

Митецкий подошел к дверям магазина. Они были закрыты и на задвижку, и на два висячих замка. Сержант осмотрел замки.

— У кого есть ножовка? — спросил он.

— У меня, — отозвался голос из толпы, — только дома.

— Бегите, принесите ее, — распорядился начальник милиции.

— А вы, Урбаняк, — добавил он, подходя к грузовику, в котором капрал с пистолетом в руке охранял бандита, — вы езжайте прямо на шоссе. На перекрестке захватите капрала Лятоха. Тот, второй грузовик отпустите, на этом доставьте нашу пташечку в участок в Ойжене. Посадите его в камеру под замок. Это тертый калач, терять ему нечего, так что будьте осторожны. Если он сбежит, даже подумать страшно, что с нами сделают.

— Будьте спокойны, начальник, — засмеялся Урбаняк. — Пусть только попробует!

Человек, принесший ножовку, принялся подпиливать замки. Митецкий вместе со своими помощниками встал у дверей.

— Никому не входить! — предупредил сержант. — Держитесь подальше отсюда!

— А смотреть можно? — сострил кто-то из крестьян.

— Смотрите, пожалуйста, только издали.

Наконец замки были удалены. Сержант осторожно открыл двери, нащупал выключатель и зажег свет. На полу посредине магазина плашмя лежал Стефан Цурусь.

— О боже! Он убит! — завопила жена заведующего и как львица рванулась к дверям.

Захваченный врасплох сержант не успел остановить женщину, и она с громким плачем упала на колени перед телом мужа.

— Не входить! Не входить! — капрал с силой отталкивал любопытных.

Митецкий осторожно приблизился к Цурусю и рыдающей над ним жене. Наклонился, чтобы рассмотреть раны и проверить, жив ли продавец, и тут уловил хорошо знакомый ему запах. Оглядевшись, он заметил рядом с «убитым» пустую бутылку. Он потряс Цуруся за плечо. Заведующий магазином с трудом приподнялся, сел, тряхнул головой и забормотал:

— Ну хватит! Больше не могу. Моя печень! Сердце! Смилуйтесь, паны бандиты… — проговорив все это, он повалился на пол, повернулся на другой бок и сладко захрапел.

Пани Цурусь мгновенно перестала рыдать.

— Ах ты пьяница! Нажрался как свинья! Да еще с кем? С бандитами. Я-то горюю, убиваюсь, а он в это время пьяный дрыхнет в лавке!

Она со злостью трясла мужа, стараясь привести его в чувство, но безрезультатно.

— Капрал, вынесите его из магазина, — распорядился Митецкий. — Ничего мы от него сейчас не добьемся. Пусть тащат домой, скорей протрезвеет.

Капрал немедленно исполнил приказание начальника. Два парня взяли бесчувственного продавца за руки и за ноги, жена, продолжая ругать на чем свет стоит пьяного мужа, поддерживала его голову. В таком составе маленькая процессия, к величайшей радости всех присутствующих, направилась к дому заведующего магазином.

Сержант внимательно оглядел помещение. Одна начатая бутылка водки стояла на прилавке, другая — пустая, валялась на полу. На прилавке стояла и открытая, со свернутым замком шкатулка. Она была абсолютно пуста. Все остальное, похоже, в полном порядке.

Митецкий не стал ничего трогать. Только подошел к полке, где лежали внушительных размеров замки. Выбрав два, побольше, он потушил свет и старательно замкнул двери магазина.

— Завтра приедет следственная группа, — объяснил он любопытным, — нам тут искать нечего.

Сержант записал имя, фамилию и адрес главного свидетеля Мариана Лабендского и предупредил, что ему придется давать показания в Цеханове. Он добавил также, что молодого человека, возможно, ожидает награда за активное участие в поимке бандита. Сержант поблагодарил и старосту.

— Мы сами схватили бы этих прохвостов, — объяснял староста, — но раз вы, пан сержант, боялись, как бы их не спугнуть, то мы с Марианом только следили, что они делают и куда побегут. Но чтобы наш Цурусь с ними так напился! Что-то тут нечисто.

— Да, что-то тут нечисто, — согласился сержант Митецкий.

Он хорошо знал заведующего магазином. Этот человек не прочь был пропустить одну-две рюмочки. Но так, чтобы разом выпить целую бутылку?..

### Глава 13. Мальчик с пальчик дает показания

Поручик Левандовский прервал чтение дела.

— Идея напоить заведующего недурна. Пока его жена отважилась бы выглянуть на улицу, пока выломали бы дверь магазина, прошло бы больше двух часов. В этой кутерьме стерлись бы все следы. Кто знает, позвонили бы в милицию раньше, чем Цурусь протрезвеет?

— Хм, — пробормотал сержант Хшановский; видно было, что он не в восторге от протокола. — Конечно, Митецкий показал себя молодцом, но все-таки этот низенький не подходит для нашего дела.

— Вы, сержант, просто не можете ему простить, что он не женщина.

Сам Левандовский смирился с мыслью, что кто-то другой сцапал грозного бандита. Лавры останутся ему, если он сумеет задержать второго преступника. А уж это, несомненно, произойдет в скором времени.

Хшановский пропустил мимо ушей колкость молодого офицера. Оба снова принялись изучать протокол.

Сержант Митецкий, вернувшись в Ойжень, принял рапорт Урбаняка, который сообщил, что при доставке в камеру предварительного заключения Зыгмунт Качаровский пытался вырваться, но другой милиционер утихомирил расходившегося бандита, вытянув его по спине резиновой дубинкой.

— Давайте его наверх, — распорядился сержант, — снимем предварительные показания, а завтра отправим в Цеханов.

Зыгмунт Качаровский поведал сержанту наскоро сочиненную байку. Он был в Кицине, хотел вернуться в Цеханов. Остановил на дороге какой-то мотоцикл. Мотоциклист сказал, что тоже возвращается в город, и согласился подбросить Качаровского. Заметив погоню, они решили, что это какие-то бандиты, и пытались уйти от преследователей. Именно потому он, Качаровский, бросил мотоцикл и устремился в лес. Остановил его приказ: «Стой, стреляю!» Тут только он заметил, что гнавшиеся за ними — в милицейской форме. И сразу поднял руки вверх. В камере предварительного заключения один из милиционеров избил его, хотя он держался самым мирным образом и даже не помышлял о побеге. Владельца мотоцикла он не знает и никогда прежде не видел. И вообще он отказывается давать дальнейшие показания. Он требует, чтобы его немедленно доставили к прокурору, которому он хочет подать жалобу на работников милиции за избиение мирного гражданина.

— Ну как? — спросил Левандовский, — Побеседуем с этим Мальчиком с пальчик?

— Вы его допросите, — предложил старший сержант, — а я буду в роли слушателя. Вы хорошо его знаете. Если у меня возникнут какие-нибудь вопросы, я подам вам знак.

— Согласен. Сейчас сюда доставят этого субъекта.

Но допрос пришлось ненадолго отложить — в комнату вошла Эля и сообщила, что в секретариате ждут Стефан Цурусь и Мариан Лабендский. Им велел явиться в уездное управление сержант Митецкий из Ойженя.

— Отлично, — обрадовался поручик. — Пусть сначала войдет Цурусь. Я вижу, этот Митецкий не зевает.

— Конечно, — поддакнул Хшановский, — парень рисковал головой, сумел задержать бандита и, ясное дело, хочет, чтобы не забыли о его заслугах. Их всех должны наградить. Операцию они провели блестяще.

— Однако второй бандит ушел.

— Если есть один, второй найдется.

В комнату вошел смущенный Стефан Цурусь. Он прекрасно понимал, что сотрудники милиции, ведущие расследование, не могут не знать, в каком виде его вчера нашли в магазине.

— Садитесь, гражданин Цурусь, — поручик указал ему стул напротив себя. — Расскажите, как все это произошло.

— Я, гражданин поручик, не пью. И даю слово, не пил с ними. Они приставили мне нож к груди. Если б я не стал пить, они б меня прикончили. Следили, гады, чтобы я вылакал все до капли, а сами только чуть хлебнули.

— Спокойнее, спокойнее, дойдем и до того, как вы пили водку. Рассказывайте с самого начала. В каком часу это было?

— После восьми вечера, пан поручик. По радио как раз передавали «Последние известия». Я слышу — стучат. Решил, кто-то из соседей. Открываю… — И Цурусь обстоятельно рассказал о нападении на магазин.

— У них было оружие?

— Было. Я видел пистолеты. Они грозились, что убьют меня.

— Как они выглядели?

— Один высокий, в стеганой куртке. Низенький — в темном осеннем пальто.

— А лица?

— У высокого физиономия была чем-то обмотана — ни носа, ни рта не видать. А низенький натянул на голову черный чулок, так что лица вообще распознать нельзя было.

— А волосы?

— Черный чулок натянул, так что цвет не различить.

— А у высокого?

— Пожалуй, светлые.

— Светлые или, пожалуй, светлые?

— А кто его знает? Мне показалось, вроде бы светлые. Но со страху я не разглядывал. Они ведь уже пристрелили заведующую магазином в Малых Грабеницах.

— А лоб? Помните?

— Там должен быть шрам, — заверил Цурусь. — В газетах писали и люди говорили, что у того высокого на лбу шрам.

— То, что люди говорили, мы и сами знаем. Рассказывайте, что вы видели.

— Я особенно не присматривался. Известно, «человек со шрамом». Так его называют.

— Пан Цурусь, — не терял спокойствия поручик, — рассказывайте, пожалуйста, что вы видели собственными глазами.

— Я так испугался, что в глазах потемнело. И руки тряслись — не мог ключей удержать. Чуть не помер со страху.

— А денег в магазине было много?

— Нет, — ответил Цурусь, — только дневная выручка. Не помню кассовой ведомости, но народу в тот день много было. Словом, не больше четырех — от силы пяти тысяч. Как обычно. Я ежедневно сдаю деньги в банк. Один наш кицинский работает в Цеханове и каждый день отвозит выручку в сберкассу. Это у нас согласовано с уездным отделением волостного кооператива.

— И давно существует такой порядок?

— Больше двух лет. Как раз с тех пор, как начались эти налеты на магазины.

— Бандиты работали в перчатках?

— Да. У низенького были шерстяные, а у высокого кожаные. Новенькие, с иголочки. Я хорошо это помню, потому что он их снял, чтобы не испачкать, когда за кочергу брался… А как сорвал замок и спрятал деньги в карман, снова их натянул.

— Водку они пили тоже в перчатках?

— Кажется. У низенького бутылка чуть из рук не выскользнула.

К немалому изумлению Цуруся, поручик Левандовский не задал ему ни одного вопроса про то, как он, Цурусь, пил с бандитами, и только велел держать магазин под замком, пока милиция не проведет в нем тщательного осмотра, что, вероятно, будет завтра.

— Я и так без ревизии магазин не открою, — заметил Цурусь. Он хорошо знал все инструкции.

Мариан Лабендский подтвердил факты, изложенные в первом протоколе, составленном начальником милицейского участка в Ойжене. На крыльцо своего дома Лабендский вышел, чтобы проверить, не обманывает ли его «симпатия», живущая двумя домами дальше. Он высматривал, вернется ли она домой одна или с провожатым. Тут он заметил, как двое мужчин вошли к заведующему магазином, но сначала не заподозрил ничего дурного. Неизвестные появились со стороны Войтковой Веси. Никаких масок на них не было, иначе он сразу обратил бы на это внимание. Только когда они вышли на улицу вместе с Цурусем, паренек заметил маски на их лицах. Он догадался, что «человек со шрамом» и его приятель собираются очистить магазин.

— Большой шрам?

— Я не видел. Заметил только, что у них темные лица. У низенького даже что-то вроде хвоста болталось на затылке.

— А высокий был без головного убора?

— Да. Я помню, меня это удивило — в мороз без шапки. Он уже к Цурусю шел с непокрытой головой.

Когда свидетель покинул комнату, сержант заметил:

— На кочерге, возможно, остались отпечатки пальцев высокого. Ничем не умаляя заслуги Митецкого, хочу заметить, однако, что наше ликование преждевременно. Эти двое — не те, кого мы ищем.

— Почему вы так думаете, сержант?

— Многое не сходится. Например, во всех предыдущих налетах низенький никогда рта не раскрывал. Не было также случая, чтобы бандиты пили водку на месте преступления или кого-то вынуждали к этому.

— Ну что ж, — усмехнулся поручик, — технический прогресс повлиял даже на преступников. Они осваивают новые методы одурманивания своих жертв.

— Кроме того, наши бандиты никогда не пользовались ножами. А Цурусь упорно твердит, что низенький угрожал ему ножом. У Качаровского не найдено пистолета, хотя по описаниям прежних налетов у обоих преступников имелось огнестрельное оружие.

— Мальчик с пальчик мог выбросить свой пистолет в лесу.

— Поищем, — согласился Хшановский. — Не понимаю, однако, почему он пистолет бросил, а черный чулок и нож оставил.

— Видно, не успел. Оружие было самой опасной уликой, поэтому он отделался от него в первую очередь. А потом его схватили.

— Могло, конечно, случиться и так, как вы говорите. Но у меня в запасе еще один убедительный аргумент, подтверждающий мою точку зрения.

— Какой же?

— А такой — в кассе магазина было всего четыре-пять тысяч, и, кроме того, они ежедневно сдают всю выручку в сберкассу в Цеханове. «Человек со шрамом», которому известны даже наши милицейские тайны, вдруг не знал того, что наверняка не секрет ни для жителей Кицина, ни для жителей самого Цеханова? Налет ради такой незначительной суммы совсем не в характере наших бандитов. А кроме того, на дворе еще зима, а мы установили, что зимой они не работают.

— Вы составили для себя, сержант, определенный стереотип и отвергаете все, что под него не подходит. Вы на опасном пути.

— Позвольте, поручик, пока осмотреть мотоцикл, брошенный бандитами? Я проверю покрышки. Помнится, на днях в наше отделение поступило какое-то донесение о краже мотоцикла в Дзялдове. Я хочу уточнить. Разыщу телефонограмму и сравню номера.

— Идите, Хшановский, и скажите, чтобы ко мне доставили Качаровского.

Когда дежурный милиционер привел низенького, офицер указал ему на стул.

— Садитесь, Качаровский, давайте побеседуем.

— Мне не о чем говорить, я ничего не знаю. Я невиновен.

— Естественно, — согласился поручик, — виновные вообще сюда не попадают. Уж такие мы нехорошие, что преследуем только невинных.

— Меня избили в Ойжене. Стреляли как в паршивую собаку.

— А вы, Пальчик, бегали по лесу просто так, чтобы подышать свежим воздухом? Верно?

— Я думал, за мною гонятся бандиты.

— Бедняжка! А скажите, что вы делали в Кицине?

— Ездил к знакомым.

— К каким знакомым? Может быть, к Цурусю?

— Я не знаю такого.

— Ну тогда к кому же? Вы, Пальчик, всегда такой разговорчивый, а сегодня вас прямо-таки приходится тянуть за язык.

— Я ездил к одной девушке.

— Ее фамилия?

— Фамилии назвать не могу. Она замужем. Муж убьет ее, если узнает.

— Скажите, — улыбнулся офицер, — я и не знал, Качаровский, что вы такой джентльмен. Готовы отсидеть десять лет, а может, даже «вышку» получить, но только не выдать возлюбленной. Браво!

— Пан поручик, на пушку вам меня не взять.

— А черный чулок вы прихватили с собой для того, чтобы поиграть в жмурки с этой замужней женщиной?

— Не было у меня никакого чулка.

А как же он оказался у вас при обыске?

— Его наверняка подбросил мне тот милиционер, который потом избил меня. Такой черный.

— Чем же вы ему так не понравились?

— Он тоже приударял за этой, в Кицине.

— С вами, Пальчик, не соскучишься. Что вы еще можете мне рассказать?

— Я уже все рассказал. Отпустите!

Тут в комнату вошел Хшановский и молча сел в стороне.

— Не спешите, Пальчик. Когда-нибудь вас отпустят. Может быть, даже в феврале, только не этого года. Поговорим лучше о нападении на Цуруся.

— Ни о каком нападении я ничего не знаю.

— Послушайте, Качаровский, вам пошел уже двадцать пятый год, а вы разговариваете как ребенок. О дактилоскопии или об отпечатках пальцев не приходилось слышать?

Мальчик с пальчик молчал.

— Знаю, знаю, — продолжал поручик, — вы оба были в перчатках. Вы, Пальчик, в шерстяных, а этот ваш друг — в светлых, кожаных. Однако оба вы допустили глупейшую ошибку. Ваш дружок снял перчатки, чтобы их не испачкать, когда черной от сажи кочергой сворачивал замок на шкатулке с деньгами. Вы тоже сдернули перчатки, когда пили водку, потому что поллитровка чуть не выскользнула у вас из рук. Ничего удивительного. В шерстяных перчатках пить неудобно. Так что отпечатки пальцев остались на стекле. А у того другого — на кочерге.

Зыгмунт Качаровский слушал офицера с большим вниманием. По его физиономии видно было, что он силится припомнить подробности минувшего дня; наконец он засмеялся и, довольный, сказал:

— Неправда!

— Что неправда? Так было, Пальчик.

— Неправда. Я не снимал перчаток. Милиция, как всегда, врет.

— Снимал, снимал, дорогой.

— Не снимал. Нет на бутылке никаких следов.

— Хорошо, — согласился поручик. — Так и в протоколе отметим. «На вопрос следователя подозреваемый Зыгмунт Качаровский сказал, что при распитии спиртного перчаток не снимал». Все в порядке?

— В порядке, — поддакнул Мальчик с пальчик и тут лишь сообразил, что попал в ловушку. — Да я вообще там не был.

— Где вы не были? — Левандовский прикинулся простаком.

— Не был я в магазине, когда у Цуруся похитили деньги.

— А откуда вам известно, что у Цуруся похитили деньги, да к тому же именно в магазине? Ведь минуту назад вы заявили, что вообще ничего не слышали о налете?

Бандит, видя, что окончательно запутался, умолк. А немного погодя процедил:

— Я отказываюсь давать показания. Требую свидания с прокурором.

— Вы увидите его, обязательно увидите. Отказаться от дачи показаний тоже ваше право. Но подумайте, Качаровский, чего вы этим добьетесь? Кто поверит вашим байкам? Вас схватили во время бегства. Мотоцикл вы бросили на дороге.

— Это не мой мотоцикл.

— Правильно. Не ваш, — вмешался старший сержант, — потому что он украден в прошлый вторник в Дзялдове у Адама Томашевского.

— Я не крал.

Сержант подал знак поручику, что хочет задать вопрос. Левандовский кивнул головой. Хшановский достал из ящика стола несколько фотографий и положил их перед Зыгмунтом Качаровским.

— Взгляните-ка на эти снимки.

Мальчик с пальчик взял в руки фотографии и стал внимательно их рассматривать.

— Узнаете?

— Кто это?

— Убитая Антонина Михаляк, заведующая лавкой в Малых Грабеницах, Смотрите внимательнее. Это ваша работа. Неважно, кто стрелял. Для суда это значения не имеет. Вы вместе участвовали в разбое, и отвечать за убийство будете оба. Это уж не шуточка вроде той, которую вы устроили с Цурусем, — заставили его вылакать поллитровку — это убийство. А вы знаете, что полагается за убийство?

— Это не я, — Качаровский побледнел.

— Не вы? Хорошо, тогда я прочту вам показания одной девочки — она видела вас, когда вы стояли и следили за продавщицей у окна лавки. «Один был высокий, а другой низенький… И весь черный… С черным лицом…» У высокого согласно показаниям свидетелей на лбу имеется шрам.

— Прокурор, — дополнил Левандовский, — вызовет на суд несколько десятков свидетелей, которые видели двух бандитов. Один из них — высокий, со шрамом на лбу, второй — низенький, с черным чулком на голове. На их счету свыше тридцати налетов. Свыше миллиона злотых государственных денег и сбережений частных лиц, а также убийство Антонины Михаляк.

— И вы собираетесь пришить все это мне?

— Никто тебе не собирается ничего пришивать, — в тон ему ответил сержант. — Ты сам себе пришиваешь это дело.

— Черт побери, — выругался Мальчик с пальчик. Только теперь он начал сознавать, в каком положении очутился.

— Если бы вы, Качаровский, сказали нам правду, а не эти байки о замужней женщине в Кицине и назвали бы вашего сообщника, это вам бы зачлось. А так вам придется отвечать за все сполна.

— Вы, поручик, хотите, чтобы я сыпанул? Со мной этот номер не пройдет.

— Можешь молчать. Мы его и сами найдем, ну хотя бы по отпечаткам на кочерге. Не станешь же ты утверждать, что твой дружок натянул новые перчатки для того, чтобы выпачкать их о кочергу? А ведь он уже сыпанул тебя. Сделал из тебя козла отпущения, велев напялить на голову черный чулок, чтобы ты смахивал на бандита, который пристрелил пани Михаляк. Впрочем, может, это ты ее прикончил?

— Нет, нет! — Мальчик с пальчик был насмерть перепуган.

— Ну так как же, Качаровский? — спросил поручик, берясь за авторучку. — Приписать тебе обвинение в убийстве?

Преступник опустил голову. С минуту длилось молчание.

— Я расскажу, как было дело. Когда я отсиживал полугодовой срок, помните, пан поручик, за что? За то, что мы прижали того старичка возле автобусной станции…

— Да, — вспомнил поручик, — Балаха. Сломали ему три ребра и разбили лицо, топтали его ногами. Вы похитили у него часы марки «Дельбана».

— Точно. Только это не моя работа, а Виктора. Я стоял в стороне. Потому суд и дал мне шесть месяцев, а ему целых четыре года. Я этого старика пытался спасти, наклонился над ним, а судья не поверил, и пришлось мне отсидеть в Элеке. Есть такая тюряга, у озера. Ее называют «пансионатом «Орбиса»[3]. Совсем даже приличная тюряга. Если и теперь что случится, устройте меня, пан поручик, по старому знакомству в этот «Орбис», а?

— Лучше расскажите о налете.

— Я как раз про это и говорю. В Элеке один заключенный отбывал пятилетний срок. Мы сидели вместе в камере. Болтали о том о сем. Я рассказал ему, что у нас, в Цехановском уезде, нашлись два таких малых, которые потрошат все, что подвернется под руку: магазины, ксендзов, почтовые отделения, а милиционеры только мечутся, высунув язык, и даже в… поцеловать их не могут.

— Послушайте, Качаровский… — в голосе поручика зазвучали грозные нотки.

— Так мы же там чесали языки. Этот Малиновский — он уже досиживал свой срок — как-то мне и говорит: «Только выйду на волю, приеду к тебе в Цеханов. Там небось так напуганы этими двумя, что запросто можно будет под них подделаться. Стоит прицелиться в кого-нибудь здоровым ключом вместо пистолета, и он тебе тут же выложит деньжата». Всякую чепуху мололи, а потом мой срок кончился, и я вернулся, а Малиновский еще остался.

— Когда вас выпустили?

— Двадцать пятого ноября. Можете проверить, как приехал, представился и повестку вручил…

— Что было дальше?

— Как-то в начале февраля ко мне явился этот Малиновский. Мы прилично выпили, и он вспомнил, что я ему рассказывал. «Провернем налет на магазин?» Мне не хотелось. Вы ж знаете, пан поручик, я человек тихий и ничего худого никому не делал.

— Знаю, знаю, — засвидетельствовал Левандовский, — четыре судебных приговора за хулиганство, а уж сколько приводов, и не сосчитать.

— Это случайно так получалось. Ну а Малиновский говорит: «Эх ты, сдрейфил!» Что мне оставалось делать? Я человек чести. Согласился. Мы решили, что для начала лучше всего провернуть дело в Кицине, потому что там магазин на отшибе, на самом краю деревни, а заведующий рядом, через дорогу живет. Мотоцикл обеспечил Малиновский. Я не знаю, где он его достал. И еще сказал, что после дела машину ту он на шоссе бросит, так как она «меченая».

— А пистолеты откуда взяли?

— Какие там пистолеты? — простодушно удивился Качаровский. — У меня в руках ничего не было. Нож я вынул только в магазине, когда Цурусь отказался пить водку и надо было страху нагнать на него. А у Малиновского была в руках небольшая черная трубка. Он взял ее из сумки с инструментом на мотоцикле. Но и трубка нам не понадобилась. Стоило Цурусю нас увидеть, как он сразу вежливо задрал ручки кверху. Чуть в штаны не навалил от страху. Не мог попасть ключом в замок. Пришлось ему помочь.

— У этого Малиновского шрам на лбу есть?

— Откуда?

— Он блондин?

— Черный, как цыган. Так его даже в тюряге звали.

— А чем он маскировал лицо?

— Тоже чулком. Но только не стал на голову его натягивать, а обмотал подбородок, рот и нос и заколол английской булавкой.

— Почему же он не натянул его на голову, как вы?

— Мы же хотели выдать себя за тех двоих, чтобы все гаврики дрожали от страха. Стоило только Цурусю крикнуть, и пропало дело. В этом Кицине народ злой. Нас на части бы разорвали, исколотили бы вальками так, что только мокрое место от нас осталось.

После этого Качаровский ответил на дополнительные вопросы старшего сержанта и поручика. Мальчик с пальчик уточнял отдельные детали налета, но основной своей версии уже не изменил ни на йоту. Когда его увели в камеру, Хшановский доложил поручику:

— Я проверил покрышки мотоцикла. Это совсем другая машина, не та, на которой охотились за мной.

Экспертиза обнаружила на кочерге отпечатки пальцев Вацлава Малиновского, всего лишь десять дней назад выпущенного из тюрьмы.

Варшавская милиция задержала Малиновского три дня спустя. Похищенные деньги он, конечно, успел промотать. На первом же допросе Малиновский признался во всем. Похищенный мотоцикл вернули законному владельцу.

— И все же я доволен, — признался старший сержант, когда через несколько дней они с Левандовским заканчивали расследование, чтобы передать его прокурору, — что Малиновский — это не наш «человек со шрамом».

— Да, у него неопровержимое алиби. Во время налетов он находился в тюрьме. И хотя исправительный дом в Элеке и называют «пансионатом «Орбиса», все же и там не принято выпускать заключенных «по увольнительной» на работу. А вы, сержант, радуетесь, что ваш дедуктивный метод и на этот раз не подкачал?

— Нет. Тут дело не в моем методе, а в том, что мы вложили в это дело такой огромный труд, вот-вот раскроем преступление, и вдруг оказывается, что все наши усилия впустую и разгадку приносит слепой случай. Это меня больше всего и злило.

— Не думаю, — откровенно признался Левандовский, — что мы, как вы выразились, вот-вот раскроем преступление.

— Не позже, чем через неделю преступники будут под замком.

— Сегодня не первое апреля, сержант.

— Знаю.

— У вас какая-то тайна, которую вы скрываете от меня?

— Нет. Правда, я выяснил кое-что, о чем, впрочем, мог бы и сам догадаться, изучая материалы дела с помощью дедуктивного метода. Увы, помешали пробелы в моем образовании: я не сумел на основе известных мне фактов сделать соответствующие выводы. Зато теперь я знаю, где кроется наша ошибка.

— Вы знаете, кто преступники?

— Еще не знаю, но догадываюсь, где их искать следует. Я хочу проделать сегодня один эксперимент, а завтра мы будем держать совет, что делать дальше.

Слова сержанта заинтриговали поручика, однако, несмотря на все его расспросы, Хшановский ничего больше не сказал. Он только настойчиво твердил, что не позже, чем через неделю, они завершат дело и посадят под замок убийц Антонины Михаляк.

### Глава 14. Капитан Жвирский вступает в игру

На следующий день старший сержант Хшановский появился в городе позже обычного. Поручик Анджей Левандовский уже начал беспокоиться. Он знал, что сержант обещал сообщить ему сегодня какие-то сенсационные новости. Неужели снова что-нибудь стряслось? А что, если «человек со шрамом» сумел покончить с Хшановским?

Наконец ближе к десяти Хшановский появился в комнате в полном снаряжении: полушубок, на голове шлем мотоциклиста. Значит, он так спешил, что не успел раздеться внизу.

Однако изумление поручика возросло еще больше, когда сержант разделся и снял с головы шлем. На лбу у Хшановского, над левым глазом, вплоть до линии волос тянулся багровый треугольный шрам. Точь-в-точь как тот, столько раз описанный в документах дела со слов очевидцев. Темные волосы сержанта сменила белокурая шевелюра.

— Что вы… Что с вами… — бормотал Левандовский: — Эта отметина? Волосы?

— Шрам? Пустяки. — Хшановский был явно доволен произведенным эффектом. — Его рисуют «вишневкой» и коллодием. А смывается в минуту ваткой с ацетоном. Парик тоже снимается одним рывком.

— Рисуют? — повторил удивленный офицер.

— Да. Сам факт, что мы столько времени безрезультатно разыскиваем по всей Польше человека с таким шрамом, должен был давно натолкнуть меня на мысль, что для бандита это всего лишь средство маскировки. К сожалению, я не имел ни малейшего понятия о гримерной технике. Никто никогда меня этому не учил. И только в Варшаве известный актер Генрик Летинский преподал мне наглядный урок и даже снабдил всем необходимым. Кстати, парик надо возвратить ему как можно быстрее. Я обещал вернуть дня через два, но с этим Малиновским мы потеряли больше недели. Надеюсь, что пан Летинский не слишком рассердится.

— Шрам рисуется на лбу! — Поручик начинал понимать. — Это значит, что «человека со шрамом» нет в природе! Он лишь ловко гримируется. Бандитом может оказаться любой рослый мужчина.

— Может! — подтвердил сержант. — Но при этом он должен быть прекрасно осведомлен обо всем, что делается в Цеханове и в уезде, а также иметь свободный доступ в здание милиции. Ну и, кроме того, у него есть свой собственный мотоцикл или же он пользуется чужим, марки «SHL» с покрышками, слепки которых хранятся в нашем сейфе.

— Погодите минуточку, сержант. Только не смывайте этого со лба и не снимайте парик. Я сейчас вернусь, — поручик выбежал из комнаты.

Вернулся он вместе с капитаном Войцехом Жвирским.

— Капитан, взгляните!

— Что? — изумился капитан. — «Человек со шрамом»?!

— А теперь?

Хшановский одним махом сорвал с головы парик. Потом достал из кармана флакончик с ацетоном намочил ватку и провел ею по лбу. Шрама как не бывало.

— Понятно! — констатировал Жвирский. — Как это делается?

— Немного лекарства под названием «коллодий». Имея знакомство, его можно достать в любой аптеке. Кроме того, театральный грим, который именуется «вишневка».

— Коллодий? — повторил Жвирский. Это название было явно ему знакомо.

— Да, коллодий. Когда эта жидкость засыхает, образуется прозрачная, словно глазурь, пленка, стягивающая кожу, как при настоящем шраме, — сержант, преисполненный гордости, поучал офицеров.

— Коллодий… — капитан, вспоминая что-то, внезапно побледнел. — Чудовищно, — произнес он, обращаясь словно бы к себе самому.

Левандовский молчал.

— Боюсь, что мне известно, кто этот бандит.

— Я тоже боюсь, пан капитан.

— Я сам покупал ему этот коллодий, — прошептал Жвирский. — Мой друг, офицер милиции… Человек, которому я доверял больше, чем самому себе. Разговаривал с ним, показывал ему документы дела. Советовался…

Жвирский был совершенно убит тем, что представлялось ему теперь бесспорным фактом.

— Прошу вас, — в голосе капитана зазвучали твердые нотки. Он с трудом овладел собой. — Честное слово, я не собираюсь отнимать у вас заслуг в разгадке этого дела и разоблачении бандита. Но дайте мне разделаться с ним самому. Он оказался вероломным другом. Я занимался расследованием дела и, должен признаться, однажды даже сказал ему, что, если бы не отсутствие шрама, я прежде всего заподозрил бы его. Тогда мы от души посмеялись. Теперь я вижу, что он смеялся над моей глупостью. Оставьте его мне.

— Я сам хотел просить вас о том же.

— Он будет в Цеханове послезавтра. И обещал прямо с вокзала зайти ко мне на службу. Мы условились пообедать вместе с нашими девушками. Я приведу его к вам и сам скажу ему обо всем.

— Хорошо, — согласился поручик. — За эти два дня, я думаю, он от нас не сбежит.

— Надеюсь, что свои наблюдения вы держите в тайне?

— Разумеется, капитан, — заверил его поручик. — Только есть тут еще одно обстоятельство.

— Какое?

— Бандит уже покушался однажды на жизнь сержанта. Он устроил засаду на дороге. Просто натянул поперек шоссе стальную проволоку, а сам с пистолетом выжидал, спрятавшись за деревьями. К счастью, ему удалось только ранить Хшановского в руку. Но преступник может и повторить свою акцию. Тем более что ему нечего терять.

— Даже страшно об этом подумать.

— Не опасайтесь, пан поручик, — успокоил его сержант. — Я теперь осторожен. Второй раз он не застигнет меня врасплох.

— Не приезжайте завтра в Цеханов, сержант. А послезавтра явитесь днем и не один. Если вдруг преступник объявится в Домброве Закостельной, приказываю немедленно обезоружить его и посадить под замок.

Под мою ответственность. Если хотите, я дам вам письменное предписание.

— В этом нет необходимости. До этого, думаю, не дойдет. По-моему, вы оба ошибаетесь. Было время, когда и я подозревал его, но потом понял, что это не он. И мои подозрения пали на другого человека.

— Ни о какой ошибке и речи быть не может, — жестко повторил капитан Жвирский. — Я сам покупал ему коллодий. Он объяснил мне, что йодная настойка вызывает у него аллергию и он вынужден пользоваться иным антисептиком.

Прошло два дня. Около четырех часов двери комнаты Левандовского распахнулись, и вошли двое офицеров. Капитан Венецкий был, как обычно, в штатском платье. Жвирский в этот день облачился в мундир. Офицера Главного управления несколько удивила просьба друга заглянуть в комнату поручика, но он не стал отказываться.

— Прошу садиться, пан капитан Венецкий, — официальным тоном сказал Жвирский.

Капитан ошарашенно взглянул на приятеля. С каких это пор он стал звать его «пан капитан»? Венецкий так и остался стоять в нерешительности.

— Прошу вас садиться, пан капитан, — с нажимом повторил Жвирский.

Венецкий сел.

— Понимаю, — произнес он, — поручик Левандовский снова взялся за старое. Опять будете исследовать мой лоб в поисках шрама?

— В этом нет необходимости, пан капитан, — диалог происходил только между двумя офицерами, равными по званию, — такие шрамы рисуются на лбу с помощью коллодия и грима и удаляются ваткой, смоченной ацетоном. Напялить на голову парик тоже не так уж трудно.

— Ты с ума сошел!

— Вспомните, капитан, кого вы недавно просили купить коллодий?

Хшановский, безмолвным свидетелем присутствующий при этой сцене, заметил, что Венецкий побледнел и руки у него слегка задрожали.

— Ерунда! Я просил тебя купить коллодий, потому что не выношу йодной настойки. С тех пор как я попал в аварию, у меня от нее аллергия.

— Я думаю, капитан, что прокурор или офицер по следственным делам Главного управления милиции проверит и это обстоятельство.

— Да вы что? — в голосе Венецкого нарастало беспокойство.

— Есть ли у пана капитана убедительное алиби? Хотя бы в одном случае. Например, в день покушения на сержанта Хшановского?

— Покушения на сержанта?

— Да, покушения. Сержанта Хшановского тогда легко ранили в руку. А вы, пан капитан, договорились встретиться со мной в пять часов, но явились после шести и были очень возбуждены.

— Я извинился тогда перед тобой и объяснил, что поссорился с Баськой.

— С Баськой? С помощником, натягивающим на голову черный чулок? Действительно великолепный свидетель. У нее и мотоцикл имеется, на котором ты так часто ездишь.

— Что за бредни!

— А разве это бредни, что Барбара работает на сахарном заводе в Цеханове и прекрасно знает, кто из крестьян, сколько и когда получает за сахарную свеклу? А ее зять, заведующий отделением связи, бесспорно, информировал о том, когда и в какую деревню направляются солидные почтовые переводы. А сестре Барбары известны секреты вкладчиков сберегательной кассы, снимающих с книжки большие суммы наличными. Очень странно: ксендз днем взял в сберкассе несколько десятков тысяч злотых, а уже вечером ему нанес визит «человек со шрамом». Пана капитана видели в тот самый день в Цеханове. А потом он на мотоцикле мчался вместе со своей ненаглядной.

— Это просто стечение обстоятельств.

— Слишком много этих стечений обстоятельств, — холодно заметил Жвирский.

— Ничего не могу поделать.

— Вы признаете свою вину?

— Войтек, ты не в своем уме. Прекратим эти шутки. Мы зашли слишком далеко.

— Эти, как вы выразились, шутки, могут быть прекращены при одном условии: представьте нам надежное алиби. Хотя бы только на два-три дня, когда произошли налеты.

— Вы все посходили с ума! — Венецкий все больше возбуждался. — Каким образом я могу представить алиби, когда дело идет о событиях не только многомесячной, но и многолетней давности? Я же не веду дневник.

— Итак, вы отказываетесь?

— Я не отказываюсь. Но и не могу это сделать. Мне неизвестны даже точные даты налетов.

— Идемте к майору. Начальник решит, как с вами поступить.

— Прошу вас, не поднимайте скандала. Дайте мне два-три дня, чтобы я мог доказать свою невиновность.

— Вы докажете ее офицеру по следственным делам или прокурору.

— Прошу дать мне три, ну, хотя бы два дня.

— Нет. Идемте к майору, — капитан Жвирский был неумолим.

— Я думаю, — вмешался сержант Хшановский, — мы должны предоставить пану капитану те два-три дня, которые он просит. Я уверен, что капитан Венецкий не предпримет попыток бежать, даже если он виновен.

Жвирский вопросительно посмотрел на Левандовского — поручик молчал.

— Это, — продолжал старший сержант, — позволило бы нам избежать ненужной огласки, если вообще возможно что-либо скрыть. Я поддерживаю просьбу капитана Венецкого.

— Понимаю, — согласился Жвирский. — Ну что ж, хорошо. Три дня. Но не минутой больше.

— Благодарю вас, сержант, — обратился капитан к Хшановскому.

— Прошу вас, капитан, воздержаться от таких штучек, как недавнее покушение на старшего сержанта. Предупреждаю, что я сдал в Главное управление милиции и майору запечатанные пакеты, содержащие обвинения против вас. Если хоть один волос упадет с головы кого-нибудь из нас, пакеты будут вскрыты. Я принял все меры на случай возможных неожиданностей.

Венецкий встал.

— Я могу идти? — сухо спросил он.

— Прошу вас, — капитан Жвирский распахнул двери.

— Вы были правы, дав ему три дня, — сказал он позже, обращаясь к сержанту. — Удастся избежать скандала. Я надеюсь, у него хватит мужества пустить себе пулю в лоб.

— Нет, — возразил сержант, — он не покончит жизнь самоубийством. Он ведь невиновен. Должен признаться, именно я в свое время изложил поручику Левандовскому свои подозрения относительно капитана Венецкого. Но теперь я уверен, что ошибался. У меня, правда, нет доказательств, но думаю, что нам сравнительно не трудно их получить.

— Каким образом?

— Алиби капитана Венецкого трудно удостоверить, однако алиби его невесты — другое дело. Офицер милиции, да к тому же из Главного управления, всегда может выскочить из учреждения под каким-нибудь предлогом. Другое дело — простая служащая на сахарном заводе. Мы знаем, когда и какие налеты были совершены днем до полудня или вскоре после полудня. Чтобы участвовать в них, она должна была бы покинуть свою контору еще раньше. Через проходную нельзя пройти без пропуска или не пробив часовой карты. Кроме того, такие уходы с работы не могут остаться незамеченными. Эти случаи запоминаются.

— Имеется еще слепок покрышки мотоцикла. Надо сейчас же сравнить его с покрышками ее мотоцикла, — напомнил Левандовский.

— Не надо, — жестом остановил поручика сержант. — Я уже сравнил. У нее даже не «SHL». Я проверил это в тот день, когда капитан Жвирский сообшил нам, что покупал коллодий для Венецкого. Мне казалось, что лучше сделать это до разговора с ним. Хотя должен признаться я тогда уже перестал его подозревать. Просто, сопоставив факты, увидел, что наши подозрения безосновательны.

— Я был бы счастлив убедиться в этом, — неуверенно произнес капитан Жвирский. — Но боюсь, Венецкий — единственный человек, против которого все улики.

— Чисто внешнее совпадение. Действительно, благодаря посредничеству своей девушки капитан мог знать о различных финансовых операциях почты, банка, сберкассы и сахарного завода. Однако, если б капитан получал сведения из всех этих источников — через ближайших родственников, у них, в конце концов, должны были бы возникнуть подозрения. Ведь преступники осуществили больше тридцати налетов. Тогда уж надо полагать, будто вся семья невесты — одна бандитская шайка, а это слишком рискованный вывод. Кроме того, им было б легче похитить деньги на почте или инсценировать ограбление банка. Одно такое ограбление принесло бы им больше, чем целых два года удачных налетов. Ведь начальнику отделения связи проще простого достать оттиски ключей от сейфов и входных дверей. Он знает систему сигналов, и он легко бы нашел способ обезвредить сторожа. Вероятно, бывают такие дни, когда в сейфе на почте хранится свыше миллиона злотых. То же самое и в сберкассе. Совершить там налет один раз, к тому же с сообщником, конечно же, менее рискованно, чем тридцать налетов в разных местах, хотя, с другой стороны, действовали в основном, в деревнях, а там риску меньше, чем в городе, где много свидетелей и оперативнее реакция милиции, однако в деревнях случайный провал не исключен.

— Но Венецкий должен. — не сдавался Жвирский, — представить мне доказательства своей невиновности. От этого требования я ни за что не откажусь.

— Вы правы на все сто, пан капитан, — согласился сержант. — Но мне кажется, капитан Венецкий без труда выполнит ваше требование.

Хшановский не ошибся. Оказалось, что два года назад, в августе, когда «человек со шрамом» совершил два денежных хищения, Венецкий проводил отпуск в Болгарии вместе со своей девушкой. У капитана Венецкого оказалось стопроцентное алиби. Капитана Жвирского обрадовало это известие, хотя он понял, что потерял друга, если не навсегда, то, во всяком случае, надолго.


* * *


— Ваше поведение во время разговора с Венецким, — заметил Левандовский, когда этот неприятный инцидент окончательно разъяснился, — убедило меня, сержант, что вам известно, кто «человек со шрамом» и его сообщник.

— Сообщница, — поправил его сержант.

— Верно, — согласился поручик. — Ведь вы знаете, кто они?

— Знаю, — подтвердил сержант. — Метод дедукции помог мне установить это по материалам дела. Но мне нужны еще доказательства, которые бы окончательно подтвердили мои выводы. А их я могу получить только с вашей помощью. Могу я на вас рассчитывать?

— Разумеется. Хоть я и не знаю, чего вы хотите, но сделаю все, что в моих силах, — заверил его молодой офицер.

— Я должен просить вас о помощи в делах не совсем безупречных с точки зрения права. Но я не вижу иной возможности получить доказательства вины тех, кого я подозреваю. Но зато мы получим такие улики, что прокурор тут же выпишет ордер на арест бандитов.

— Соглашаюсь вслепую, так мне хочется упрятать их под замок. Но что вы задумали, сержант?

— Послушайте, пан поручик, — сержант непроизвольно понизил голос, — мы должны сегодня или завтра ночью произвести небольшую кражу со взломом. Кроме того, необходимо без формальностей, без протокола допросить некую дамочку и вытянуть из нее правду. Мне, вероятно, она ничего не скажет, возможно, она и майору не признается. Но я рассчитываю на то, что вы, пан поручик, найдете правильный подход, и она доверится вам и покается в своем мелком, впрочем, проступке.

— О ком вы говорите? Какая кража со взломом? У кого? — предложение старшего сержанта не так потрясло, как заинтересовало поручика, который никогда бы не заподозрил Хшановского в поступках, противоречащих букве закона.

Но, как выяснилось впоследствии, сержант очень точно рассчитал, как именно следует разыграть последний раунд схватки с бандитами.

### Глава 15. Человек без шрама

Темной ночью две едва различимые человеческие фигуры крадучись приблизились к забору, отгораживавшему жилые постройки от заливных лугов, сбегавших к самому берегу Лодыни.

— Там злая собака, — шепнул на ходу один из «злоумышленников». Это был поручик Левандовский.

— Знаю. Я уже две недели ношу этому псу то колбасу, то еще что-нибудь. Даже на сахарную кость пришлось раскошелиться. А перед этим не устоит самый свирепый пес. Надо надеяться, мы подружились. Я и теперь несу ему угощение.

— Вы, Хшановский, могли бы сделаться неплохим взломщиком.

— Дело есть дело. А в заборе, — похвалился сержант, — я оторвал снизу две доски. Их можно раздвинуть.

Они подошли к забору и с минуту постояли прислушиваясь. Рядом послышалось злое ворчанье.

— На ночь его спускают с цепи, — констатировал поручик, которого мало радовало близкое знакомство с огромной немецкой овчаркой. — Только бы он не поднял тревогу.

Сержант тихонько присвистнул и, отодвинув доску, вполголоса позвал:

— Неро, Неро…

Собака еще раз гавкнула, но, признав своего, умолкла. Ее массивная голова высунулась в дыру в заборе.

— Хорошая собачка, хорошая, — сержант подсунул псу внушительный кусок колбасы.

Лязгнув крепкими челюстями, пес проглотил колбасу.

— Вот тебе косточка, — сержант протянул овчарке огромную кость с остатками мяса.

Накануне Хшановский попросил жену сварить бульон из говяжьих мозговых костей и никому не разрешил притронуться к этим костям. Даже любимцу детей псу Азору пришлось довольствоваться остатками обеда.

Неро тщательно обнюхал кость, словно проверяя, нет ли тут подвоха, потом захватил ее зубами и, помахивая хвостом, направился в свою будку. С этой минуты его больше не интересовало, что происходит во дворе. «Взломщики» пролезли через отверстие в заборе и устремились к длинному, узкому строению со множеством дверей. У каждого обитателя дома имелась во дворе своя клетушка.

— Вот эта, — указал сержант.

Поручик наклонился над замком.

— Большой, но обыкновенный, — прошептал он, — без «собачки». Пожалуй, справлюсь.

Он извлек из кармана несколько стальных прутьев, напоминающих ключи для консервных банок, и неторопливо, осторожно принялся манипулировать отмычкой.

— Эта не подходит, — буркнул он и взял другую. Только четвертая отмычка подошла — замок поддался. Сержант приоткрыл дверь и посветил в образовавшуюся щель электрическим фонарем.

— Да, здесь, — сказал он, пролезая в каморку.

Поручик вошел следом. Они прикрыли за собой дверь.

— А тут электропроводка, — заметил офицер. — Я нащупал выключатель.

— Свет лучше не зажигать, слишком заметно, фонаря достаточно. На всякий случай я прихватил огарок свечи.

— Этот? — спросил Левандовский. Свет электрического фонарика озарил видавший виды мотоцикл «SHL», а рядом другой — венгерскую «паннонию».

— Венгерский — это хозяина дома, — пояснил сержант. — Он держит свою машину здесь, его сарай забит углем.

Поручик достал из кармана большой кусок обработанной специальным раствором бумаги, расстелил лист на земле и прокатил по нему заднее колесо мотоцикла.

— Готово, — сказал он, поднимая бумагу с отпечатками протекторов.— Гасите фонарь, пора смываться.

— Еще мунутку, — сержант вплотную подошел к мотоциклу и осветил машину. Его заинтересовала табличка с номером на заднем крыле. — Любопытно, — пробормотал он, — какое-то странное крепление.

Внимательно обследовав штурвал мотоцикла, сержант указал пальцем на один из рычагов.

— А это что такое? — спросил он. — В моем «эсхальзе» этого нет, — и нажал на рукоятку.

— Смотрите, смотрите, сержант! — поручик схватил товарища за плечо, указывая другой рукой на табличку с номером, — она была черной. Номер исчез.

— Как это произошло? — сержант не мог понять «чуда».

— Это ее оборотная сторона, — пояснил офицер.

Хшановский снова нажал рычаг. Табличка неслышно совершила поворот вокруг своей оси. Номер, белые цифры на черном фоне. Сержант еще раз надавил никелированную рукоять — номер пропал.

— Ловкач, — произнес он с уважением, — простой, но очень остроумный фокус. Достаточно на черной стороне табло мелом или белой краской написать какой-нибудь номер, и можно манипулировать даже во время движения. Выехать под собственным номером, а вернуться с фальшивым. Теперь ясно, почему после каждого налета наш «человек со шрамом» возвращался на мотоцикле с разными номерами. А к своему дому подъезжал, вероятно, уже с подлинным. Однако пора возвращаться: Неро, пожалуй, уже приканчивает кость.

— Питаю надежду, что он еще занят ею.

Закрыв сарай на замок, «взломщики» вернулись восвояси той же дорогой.


— Вы меня вызывали, поручик? — в комнату заглянула Эля.

— Прошу вас, входите, садитесь. Собственно, я обязан вас официально допросить, — объявил Левандовский. — Но по отношению к друзьям такие формальности, наверное, излишни? Мы побеседуем, и все останется в этих четырех стенах. Тем более что речь идет о совершеннейшем пустяке. Поэтому я и решил просто поговорить с вами в отсутствие майора и его заместителя.

— Вы меня пугаете, — в голосе секретарши, однако, не чувствовалось никакого испуга. — Что за тайны?

Левандовский извлек из ящика стола папку и достал оттуда исписанный лист бумаги.

— Дело в том, Эля, — произнес он, всматриваясь в лист, — что в милицию поступила жалоба. К счастью, она попала прямо ко мне. Необходимо как-нибудь потихоньку замять это дело.

— Жалоба на меня?

— На вас. Эля. Жалобу подал один из местных огородников. Он пишет, что его жена днем такого-то числа, — поручик назвал ту самую дату, когда с цехановской почты крестьянину в Сарновой Гуре послали перевод на сто злотых, отправителем которого значился поручик Анджей Левандовский, — подкараулила трех хулиганов, швырявших камнями в стекла ее парников. Она тут же позвонила в уездное отделение милиции. Трубку сняла особа, которая назвалась «секретаршей начальника милиции». Однако никаких мер не было принято. Хулиганы продолжали спокойно колотить стекла, ни один милиционер так и не явился. Огородник требует наказания виновных и возмещения убытков.

Эля явно смутилась:

— Я абсолютно не помню такого звонка. Все поступающие сообщения я тотчас передаю дежурному офицеру или же просто переключаю на него аппарат. Тут какое-то недоразумение…

— Я тоже так подумал, — сказал поручик, — однако для порядка сверился по книге донесений дежурного офицера, а кроме того, переговорил со своим коллегой, который дежурил в тот день. Увы, вы не передавали ему такого сообщения. Боюсь, если майор узнает, разразится скандал, и прежде всего нагорит вам, Эля. Знаете, расследование, дисциплинарное взыскание…

— Но такого телефонного звонка в самом деле не было! Может, эта женщина набрала не тот номер?

— Я разговаривал с ней. Она утверждает, будто ей ответили: «Уездное отделение милиции, секретарь начальника».

— Но я же никогда так не отвечаю. Я говорю просто: «Отделение милиции».

— Это очень важная деталь, Эля. Вспомните хорошенько, может быть, вы в тот день вышли на улицу и оставили кого-нибудь у телефона. Так бывает. Ничего дурного тут нет. Может, приходила ваша сестра? Я сам несколько раз видел, что она подменяла вас. Она ведь тоже работает в милиции.

Эля внезапно покраснела.

— Я должна рассказать одну вещь, — прошептала она.

— Рассказывайте. Вы же знаете, как я к вам отношусь. Мне хотелось бы уберечь вас от неприятностей, но для этого необходимо знать правду. А мы, как я уже говорил, беседуем с глазу на глаз.

— Видите ли, я припоминаю, что действительно вышла тогда из канцелярии. Но всего на четверть часа. Добежала до аптеки — и назад.

— Вы неважно себя чувствовали?

— Нет. Но в аптеке как раз продавали пергидроль.

— Пергидроль? Что это за штука?

— Это перекись водорода. Она нужна для осветления волос, — пояснила девушка.

— Что вы, Эля? У вас такие прелестные белокурые волосы, все цехановские девчата вам завидуют.

— Это я не для себя, меня попросили купить целый литр. В аптеке, естественно, продают маленькими флакончиками. Ну а я… Вы понимаете?

— Ясно. Секретарше начальника милиции не откажут в подобном пустяке.

— Мне обещали, что, если я достану этого пергидроля побольше, мне вне очереди сделают «трапецию». Вы знаете, это та прическа, описание которой сержант Хшановский получил из Парижа.

— Понимаю. Вы побежали в аптеку, а тем временем у телефона дежурил кто-то другой. Было это, вероятно, в тот день, когда Старик и его зам отправились на конференцию к председателю уездного народного Совета. Помнится, ни один из них не вернулся в отделение.

— Да. Это было после трех часов дня. Почти все разошлись. Остались только дежурные. Я никак не могла найти кого-нибудь, кто бы подменил меня на несколько минут…

— Надо было оставить кого-нибудь из знакомых… — поручик старался облегчить девушке признание в ее невинном служебном проступке.

— Я так и сделала. Она сама предложила посидеть у телефона. Меня не было самое большее минут десять, ведь до аптеки отсюда рукой подать. А когда я вернулась, она сказала, что никто не звонил.

— Вероятно, забыла, обрадованная тем, что вам удалось достать пергидроль. Много вам отпустили?

— Я просила хотя бы литр, но фармацевт сказал, что не может. Обещал дать больше, когда они получат следующую партию. Но полбутылки я все-таки достала. А им бы и вовсе ничего не дали, — похвалилась Эля.

— Вот и хорошо, — поручик явно был доволен, — что вы так искренне рассказали мне все. Я поговорю с огородником и постараюсь убедить его взять назад свою дурацкую жалобу. Много ли он потерял? Несколько стекол стоимостью в каких-нибудь сто-двести злотых. Для него это пустяки. Да он за одни только гвоздики гребет по пятнадцать тысяч в месяц.

— Вы очень милы, поручик, и я вам страшно благодарна. Если бы это дело попало в руки другому офицеру, мне бы здорово влетело! Майор бы этого так не оставил.


— Ну, что новенького? — приветствовал начальник уездного отделения милиции двух своих сотрудников, которые явились по делу «человека со шрамом». — Как поживает ваш дедуктивный метод?

— С ним все кончено, гражданин майор, — сержант был таким службистом, что, если ему приходилось сидя давать отчет своему начальнику, казалось, даже сидит он по стойке «смирно».

— Как это кончено?

— Пан майор, — не без некоторой торжественности начал Левандовский, — мы как раз завершили следствие. Я должен откровенно признаться, что моя заслуга тут невелика. В основном дело довел до конца сержант Хшановский.

— Что? Вы нашли «человека со шрамом»?! И говорите об этом так спокойно?

— Так точно. Сержант знает об этом, по крайней мере, уже недели две, но он все искал необходимые доказательства. Теперь мы эти доказательства получили.

— Послушайте, Левандовский, перестаньте трепать мне нервы. Докладывайте!

— Пусть лучше докладывает старший сержант. Моя роль тут самая незначительная.

Чувствовалось, что терпение майора на исходе. Он метнул взгляд на Хшановского.

— Говори наконец!

— Слушаюсь, пан майор… Когда пан майор разрешил мне заняться этим делом, я сразу понял, что тут необходим богатый жизненный опыт, знание жизни и женщин.

— Женщин?

— Так точно, пан майор, женщины в этой истории сыграли главную роль. Я чувствовал, что сумею разгадать эту загадку. Я ведь человек бывалый. А двадцать с лишним лет работы в милиции тоже кое-чему научили. Со многим довелось сталкиваться за это время.

— Знаю, знаю, — согласился начальник милиции. — Вы, Хшановский, принадлежите к старой милицейской гвардии.

— …Большую поддержку оказал мне поручик Левандовский. Я думаю, он не обидится, если я скажу, что сначала он принялся за ведение следствия безо всякой охоты. Он слишком молод для этого дела, ему не хватало житейского опыта. Зато у него имеются профессиональные знания, которых недостает мне. А помимо всего этого мне помог счастливый случай. В театре благодаря любезности Генрика Летинского я узнал, что сделать шрам на лбу легче легкого. И тут краеугольный камень нашего следствия — поиски человека с особыми приметами — рухнул. Стало ясно, что бандитом может оказаться любой житель Цеханова при одном лишь условии.

— Каком же именно? — прервал майор, заинтригованный донельзя.

— При условии, что он великолепно знает обо всем, что происходит в нашем городе, не исключая сведений, поступающих из здания уездного отделения милиции. Когда я уяснил это, остальное оказалось детской задачкой.

— Вы, Хшановский, намерены довести меня до инфаркта.

— Так точно, пан майор! То есть нет… — запутался бедный сержант. — Я вовсе не хочу, чтобы вы, пан майор, заболели. Я только обращаю ваше внимание на то, что ключом к решению загадки оказался ответ на вопрос: как это «человек со шрамом» знает обо всех тайнах города и даже о секретах уездного отделения милиции?

— Да, действительно, — пробормотал майор.

— Тогда я решил составить список таких людей. Какой-нибудь офицер из нашего отделения? Нет, ему трудно было бы получить сведения из банка, с сахарного завода, из отделений связи. Ксендз или кто-то из его викариев? Ерунда, потому что на исповедь ходят только практикующие католики, да и те к разным ксендзам. Я исключил поочередно: официантов, сотрудников сберкасс, почтальонов и других почтовых служащих, а также работников сахарного завода. Все эти люди могли собрать обширную информацию, однако только в одной какой-то узкой области, а наши бандиты располагали полной информацией. В конечном счете остались только две профессии.

— Какие же? Вы говорите сплошными загадками!

— Я показываю, пан майор, каким образом дедуктивный метод позволил найти преступника. Я пришел к выводу, что это может быть или продавец или кто-нибудь из персонала в этом громадном САМе.

— Почему?

— В САМ заглядывают почти все жители. Здесь производят закупки и работники милиции, и рабочие с сахарного завода, и с почты, и из сберкассы. САМ навещают и все приезжие. Всякий, кто выберется из деревни в Цеханов, обязательно завернет туда. По словам заведующей магазином, нельзя даже представить себе, чего только люди, посещающие магазин, не рассказывают ей самой и продавщицам.

— Это верно, — согласился начальник милиции.

— И все-таки САМ мне пришлось отвергнуть. И не только потому, что никто из его сотрудников, включая заведующую и кассиршу, внешне не походил на наших бандитов, а потому, что их сведения о делах милиции могли быть лишь случайными, отрывочными. Бандит же досконально знал, что происходит и что говорится в этом здании. Кроме того, никто из персонала САМа не мог войти сюда и заполнить бланк почтового перевода на машинке, стоящей в секретариате.

— Да. Это исключено.

— Осталась, таким образом, только одна профессия, представители которой всегда знают обо всем…

— Я вас… — рявкнул раздосадованный майор.

— Парикмахер, пан майор, — поспешно выпалил сержант, вытягиваясь на своем стуле.

— Парикмахер?! Кароль?

— Так точно, пан майор, — подтвердил сержант и продолжал: — Приходилось ли вам, пан начальник, сидя в парикмахерском салоне, слышать, о чем болтают женщины, когда их причесывают? Самые интимные секреты, о которых ни одна из них не рассказала бы ни мужу, ни матери, ни ксендзу на исповеди, она выложит тут же всего за каких-нибудь пять минут. А уж если сам парикмахер захочет что-нибудь специально узнать, ему ничего не стоит вытянуть из клиентки все нужные сведения. А ведь у Кароля причесывались все сотрудницы нашего отделения милиции и жены милицейских работников.

— Моя жена тоже, — майор был несколько смущен.

— И жена заместителя пана майора, — добавил не без некоторого удовлетворения Хшановский, — а также пани капитанша. И жена председателя уездного народного Совета, жена и дочь начальника отделения связи, сотрудницы сберкассы, жена…

— А вы, сержант, этой своей «трапецией» только увеличили Каролю число клиенток.

— Дело не только в клиентках. Прелестная Галинка стригла и брила мужчин. Не только женщины обладают длинным языком и с легкостью выбалтывают служебные секреты. Эта красотка, стреляя глазками, умела вытянуть из клиентов нужные сведения.

Поручик Левандовский вдруг так мучительно покраснел, что казалось, кровь вот-вот брызнет из его щек. К счастью для него, майор глядел на сержанта, продолжавшего излагать свои выводы.

— Стоило мне допустить, что Кароль и есть «человек со шрамом», как у меня все стало сходиться, как в удачном пасьянсе. Кароль часто похвалялся, что своему искусству он обучался в Варшаве на Театральной площади, у знаменитого Эвариста, который причесывал известных актрис. Такой мастер должен был до тонкостей знать гримерное дело. Впрочем, как сказал мне Летинский, Эварист начинал свою карьеру именно гримером в Народном театре. Ученик такого парикмахера, конечно же, знал, как делается шрам на лбу. И точь-в-точь такой, какой я видел в пьесе Александра Фредро «Два шрама». Парик для Кароля тоже не проблема.

— Это понятно.

— Однако необходимо было получить доказательства, которые подтвердили бы мою гипотезу. Кароль говорил мне, что собирается в недалеком будущем продать свою парикмахерскую и перебраться в Закопане, потому что наш климат ему вреден. У меня под Гевонтом живет старый друг. Когда-то мы вместе служили в милиции, а теперь он заведует там домом отдыха. Я написал ему, и он ответил, что на имя супругов Кароля и Галины Пшалковских в самом фешенебельном районе Закопане возводится великолепная вилла.

— Они супруги?

— Уже три года, то есть с того момента, как Галинка появилась в Цеханове, — пояснил сержант. — Я проверял в Варшаве в Отделе записей актов гражданского состояния. Несмотря на высокие заработки — парикмахерская Кароля, как известно, процветает, — стоимость такой комфортабельной виллы намного превосходит доходы супругов Пшалковских. Тем не менее и это было только косвенной уликой, а не доказательством вины. Однако и такое доказательство мы вместе с поручиком Левандовским наконец получили.

— Какое именно?

— Минувшей ночью мы проникли в сарай Кароля, там, где он держит свой мотоцикл. Мы его тщательно обследовали. Все сходится.

— Я узнаю все более интригующие подробности, — начальник милиции заломил руки. — Мои люди в роли налетчиков!

Однако в этом восклицании сержант уловил шутливые нотки и поэтому продолжал свой рассказ.

— Поручик Левандовский оказался профессиональным взломщиком. Ему понадобилось всего несколько секунд, чтобы открыть массивный замок. Мне бы пришлось, пожалуй, свернуть его ломом… В сарае Кароля мы обнаружили мотоцикл с той самой покрышкой, какая была на машине стрелявшего в меня человека. Кроме того, мотоцикл снабжен специальным рычагом, переворачивающим табличку с регистрационным номером. С одной стороны номер, с другой — черная поверхность, на которой можно написать мелом или краской все, что душе угодно. Одно движение передачи — и номер изменен, даже во время движения. Этих доказательств, пожалуй, достаточно. Остальное, надеюсь, даст обыск у бандитов.

— Да, это звучит убедительно, — согласился майор. — Однако вы не объяснили еще одну вещь: каким образом Кароль мог заполнить на моей машинке бланк перевода?

— О, это чепуха! — быстро вмешался Левандовский. — Печатал не он, а прелестная Галинка. Ведь она знает всех сотрудников милиции. Кто с нею не флиртовал… Она не раз под всякими предлогами появлялась в здании милиции. Я сам частенько видел ее здесь. Ей нетрудно было улучить момент хотя бы, когда секретарша понесет пану майору бумаги на подпись, а заполнение бланка почтового перевода — минутное дело. Даже если кто-нибудь и увидел бы ее за машинкой, он подумал бы, что Эля позволила ей что-нибудь напечатать.

— Вы правы, поручик. Я припоминаю, как-то, когда Галинка меня стригла, она обмолвилась, что ей требуется напечатать что-то на машинке. Возможно, я сам и посоветовал ей договориться с Элей и дать ей напечатать бумагу или же отстукать самой. Потом это начисто вылетело у меня из головы.

— Наверняка так и было, — поддакнул поручик, довольный, что ему удалось утаить маленький грешок симпатичной секретарши.

— Итак, — заключил майор, —приступайте к последнему акту драмы, к аресту преступников. Прошу, однако, выполнить это задание быстро и четко. Не забывайте, что у них оружие и терять им нечего, и все же… А почему, кстати, они убили Михаляк? Это ведь единственное убийство на их счету.

— Очень просто, — ответил сержант. — За неделю до ограбления Михаляк приезжала в Цеханов. Побывала в САМе, устроила свои служебные дела и заглянула к парикмахеру. Как раз к Каролю — он скорее всего от нее и узнал, что в магазине скопилась крупная сумма денег. У Михаляк был великолепный слух. Она много лет пела в хоре, исполняла сольные партии в костеле и на разных торжественных вечерах. Она была артисткой-любительницей с отличным слухом и голосом, но без всякого специального образования. Когда замаскированный бандит велел ей отдать деньги, она, очевидно, узнала его по голосу и не сумела этого скрыть. На ее лице появилось выражение крайнего удивления, когда она догадалась, что под маской «человека со шрамом» скрывается парикмахер Кароль. Кароль понял, что он разоблачен, и выстрелил.


* * *


Два часа спустя бандиты уже сидели под замком. При тщательном обыске у них нашли пистолеты, запас патронов и черную маску. Что касается черных чулок, то в гардеробе прелестной Галинки они имелись в избытке.

Поздним вечером мужчина в потертом милицейском мундире сидел за столом и вполголоса читал: «Равнобедренная трапеция имеет основания А и В, А больше В…»

— Кацперек! — прервав занятия, крикнул он.

На пороге появился капрал.

— Слушаю, начальник.

— Кацперек, мне попалась чертовски трудная задача. Ты уже однажды растолковал мне ее, но за последнее время я ее подзабыл. Объясни-ка мне еще раз, ведь экзамен на носу, а мне до зарезу надо его сдать. Майор сказал: получишь аттестат — обязательно направлю тебя в трехгодичную офицерскую школу в Щитно.

## Патриция Мойес. Специальный парижский выпуск

### Глава 1

— Не стану я этого делать!  — кричал Патрик Уэлш.  — Это неприлично, отвратительно! Если под такое уродство вы дадите двойной разворот, я ухожу.

Он суетливо метался по комнате и даже попробовал вырвать клок волос из своей все еще буйной шевелюры.

Но Марджори Френч твердо стояла на своем.

— Нет, это модная линия и модная длина, Патрик,  — сказала она, разглядывая фотографию.  — Эта модель будет производить потрясающий эффект и станет главным событием номера. Конечно, ее не назовешь в привычном смысле слова красивой…

— Красивой!  — заорал Патрик, воздевая вверх свои огромные ручищи.  — Кто сказал, что мне нужны красивенькие картинки? Но я хочу, чтобы в модели была хоть какая-то форма… — Он вдруг понизил голос до вкрадчивого шепота:

— Марджори, милая, послушайте, вы прелестная женщина и к тому же начальство. Пожалейте хоть немного беднягу художественного редактора. Не могу я всадить на двойной разворот этот.., этот пудинг на ходулях.

Наступило напряженное молчание, в соседней комнате Тереза Мастерс устало улыбнулась.

— «Тетушка» невозможен. По-моему, мы проторчим тут всю ночь.  — Она закурила сигарету и присела на стол, покачивая красивыми ногами.

— Я-то уж, конечно, до утра застряну,  — резко сказала Элен Пэнкхерст.  — Как всегда. Вы закончите работу, а моя только начнется.  — Она громко высморкалась и надела большие очки в оправе из искусственных бриллиантов.  — Будь добра, слезь со стола, Тереза. Ты села прямо на подписи.

Дверь в смежную комнату отворилась, и отчетливый голос сказал:

— Мисс Мастерс, не зайдете ли вы на минутку к главному редактору?

— С удовольствием, мисс Филд,  — ответила Тереза.  — Ну вот иду на бой.

Она скрылась за дверью.

— Тереза, дорогая,  — донесся спокойный и твердый голос Марджори френч,  — Патрику не нравятся материалы Монье. Я хотела бы знать ваше мнение…

Дверь за Терезой закрылась.

Элен Пэнкхерст взглянула на часы. Половина двенадцатого, а еще нет ни одного листа макета.

На освещенной фонарями улице швейцар ресторана «Оранжери», казавшийся совсем маленьким под большим черным зонтом, ловил такси. Усталый, продрогший человек в потертом пальто сидел возле корзины оранжерейных роз. Мостовая поблескивала под январским дождем, как черный атлас.

Половина двенадцатого, вся ночь впереди. Лишь одно окно светилось над рестораном, прямо напротив Элен.

Но здесь в особняке, где размещается редакция популярного журнала «Стиль», все комнаты освещены, и жизнь кипит. В эту ночь редакция готовила специальный выпуск с материалами парижской коллекции мод — событие, из-за которого два раза в год часть сотрудников не расходится до рассвета. Всю ночь в редакции идет работа и не смолкают споры, чтобы в заранее назначенный день читатели смогли насладиться полученными из Парижа репродукциями и указаниями законодателей моды, с которыми их познакомит самый элегантный из модных журналов.

Но читатели в отличие от Элен не поймут, какие огромные усилия требуются, чтобы выпустить шестнадцатистраничное издание журнала на две недели раньше срока. Они и знать не знают, что изумительные репродукции, безупречная цветная печать и красивый набор являются результатом кропотливой длительной работы. «И не досадно ли,  — думала Элен,  — что самые ответственные в году выпуски создаются наспех среди нескончаемых перепалок, когда нет времени что-нибудь изменить и исправить».

Еще сегодня днем представители «Стиля», сидя в неудобных позолоченных креслах, присутствовали на заключительном показе. Лишь в шесть вечера в последний раз щелкнула камера Майкла Хили, снимавшего Веронику Спенс. Тоненькая и изящная, в шифоновом вечернем платье от Монье, она красовалась на верхней площадке Эйфелевой башни. Только в девять часов усталые Тереза и Майкл, сопровождаемые невозмутимой, энергичной Рэчел Филд — личным секретарем главного редактора «Стиля»,  — выходили из самолета в лондонском аэропорту. Только в половине одиннадцатого еще влажные фотографии были положены на стол Патрика Уэлша.

А сейчас половина двенадцатого, и в кабинете главного редактора, как всегда, бушует спор, а спорщики, как обычно, выходят из себя, кричат. Какие фото напечатать, какие дать заголовки? Что будет гвоздем номера? В чем выразились новые тенденции моды, а что является лишь неудачным экспериментом?

Привлекательная, белокурая Тереза Мастерс окончила один из лучших в стране частных пансионов, почему и осталась недоучкой. Но веянья моды она чувствует как бы кончиками своих удлиненных пальцев, так художник чувствует цвет, а скульптор — форму и материал. Тереза знает все ответы на вопросы, но ей трудно их сформулировать. Патрик Уэлш знает, как эффектнее расположить на полосе материал. А отвечает за все главный редактор Марджори Френч. Они еще не один час проспорят.

Тем временем Элен должна сидеть и ждать, когда ей передадут законченный макет журнала. Лишь после этого она напишет заголовки и разместит их там, где Патрик оставил место. Потом ей предстоит из бессвязных заметок Терезы вывести точку зрения «Стиля» на новый силуэт, предложенный Монье. И на перспективы отделки зубчатой каймой… К семи часам утра вся эта лихорадочная ночная неразбериха должна оформиться в аккуратно отпечатанные заголовки — каждый с фотографией и текстом. Курьеру только останется отнести их в типографию. Слава богу еще, что все это обрушивается на Элен только дважды в год.

Она высморкалась и, наливая себе чай из старенького красного термоса, с раздражением обнаружила, что там, осталось не больше чем полчашки. По внутреннему телефону она набрала номер фотолаборатории.

— Алло,  — ответил мрачный голос.

— Эрни, это мисс Пэнкхерст. Пожалуйста, зайдите. И побыстрее!  — резко сказала Элен и повесила трубку.

Через две минуты явился угрюмый взъерошенный Эрни и унес термос.

У Элен болела голова; она подумала, что ко всем волнениям и неприятностям этой ночи ей не хватает только простуды.

Она чувствовала себя сейчас много старше своих тридцати четырех лет, и ей очень хотелось лечь в постель. Но вместо этого Элен допила чай и принялась расшифровывать не слишком грамотные, но колоритные записи Терезы: «Шляпы как тарелки. Оч, важно… Цвета боя быков… Классическое свободное пальто, искромсанное снизу ножницами…»

Все это звучало живо и выразительно, и Элен было досадно, что нельзя напечатать эти заметки в первозданном виде. Она принялась переводить их на язык «Стиля»: «Демонстрируются шляпы, похожие на летающие блюдца… Цветовая гамма от глубокого черного — цвет мантильи — до ярко-красного, как костюм пикадора, оттеняется живым блеском золота… Пальто с оригинальной линией «под оборванца»…»

Она снова высморкалась и пожалела, что не захватила с собой аспирина. Было около полуночи.

В соседнем кабинете Тереза и Патрик ползали среди разбросанных в беспорядке фотографий и листов макета по устилавшему пол фиолетовому ковру.

— Отрежьте шляпу!  — гремел Патрик.

— Ни за что,  — отвечала Тереза.  — В этом году самое главное — шляпа.

— Ладно,  — злился Патрик,  — будь по-вашему. Можете лепить свою корзинищу хоть на весь разворот.

Дверь, ведущая в художественную редакцию, тихо отворилась, вошел Майкл Хили — высокий, худощавый, элегантный. Его длинное лицо осунулось от усталости, волосы были взлохмачены, пиджак он снял.

— Я, конечно, всего лишь фотограф,  — сказал он язвительно.  — Но не сообщите ли вы мне, черт побери, что вы собираетесь сделать с этой фотографией? Я сниму свою подпись.

— Постойте, Майкл,  — Марджори Френч откинулась в кресле.  — Давайте-ка подумаем. Вы считаете, что если эту фотографию подрезать, она пропадет? Я согласна с вами.

— Спасибо, Марджори.

— Сделаем так: это фото не тронем. Шляпу дадим крупным планом на всю полосу. А шифоновый туалет от Монье вообще уберем. Вы будете очень огорчаться, Тереза?

Тереза задумалась.

— Пожалуй, нет,  — сказала она наконец.

— Марджори, милая, вы гений!  — Патрик встал с пола и гаркнул:

— Дональд!

Из дверей художественной редакции пулей выскочил темноволосый молодой человек.

— Возьми весь этот сор, шотландская твоя душа, и поскорей сожги!  — весело крикнул Патрик, сгребая с пола кучу бумаг.  — И побыстрее увеличивай Диора, мы его подклеим….

Он исчез в своем кабинете. Марджори Френч улыбнулась так весело и молодо — трудно было поверить, что ей уже под шестьдесят.

— Теперь можно передохнуть,  — сказала она.  — Я, пожалуй, пойду в комнату отдыха.

Она встала, очень прямая, подтянутая, ни один волосок не выбивался из ее подсиненной прически.

— Майкл, вы отпустили Эрни? В фотолаборатории, наверное, все сделано.

— Он уже десять минут как смылся.

Когда дверь за Марджори закрылась, Майкл сказал:

— Надеюсь, она здорова. Никогда еще не видел ее в таком… Тереза зевнула и потянулась.

— Она же не сверхчеловек, мой милый, хотя многим почему-то именно так кажется. Она устает, как все мы, просто виду не показывает. Как ни печально, Марджори очень зависит теперь от Элен…

Громкий стук машинки напомнил Терезе и Майклу, что они забыли о присутствии в кабинете третьего лица: Рэчел Филд. Тереза слышала, что секретаршу главного редактора считают строгой и придирчивой, но сама она не знала Рэчел с этой стороны. Ее положение в редакции — Тереза возглавляла отдел мод — ограждало ее от знакомства с неприятными чертами характера секретарши.

Что касается Рэчел, то она относилась к мисс Мастерс со скрытой неприязнью. Вот мисс Френч — это начальница, сотрудничеством с которой можно гордиться. Добрая, иногда даже слишком добрая, по мнению Рэчел, но решительная, знающая и с должным уважением относится к тому образцовому порядку в бумагах и делах, который навела здесь Рэчел Филд. А мисс Мастерс.., рассеянная, безответственная, избалованная. И еще смеет обсуждать мисс Френч. Рэчел со злостью ударила по клавишам машинки.

— А знаешь,  — заметил Майкл,  — я, пожалуй, тисну новый отпечаток шляпы. Этот темноват.  — Он поднял снимок с пола.  — Удивительно все-таки сложена эта Вероника. Я мог бы кое-что сделать из нее.

— Не сомневаюсь,  — со смешком ответила Тереза.

— Вовсе не то, что ты думаешь.

И, поцеловав ее, Майкл вышел. В художественном отделе он прошел мимо Патрика Уэлша и Дональда Маккея, окруженных фестонами снимков, и укрылся в своих владениях — в уютной полутьме фотолаборатории.

Часы показывали полпервого ночи.

***

Марджори Френч лежала на кушетке в комнате отдыха, пытаясь побороть усталость. Она чувствовала себя старой и больной. Много лет, гораздо больше, чем ей бы хотелось, участвовала она в этих ночных авралах и даже любила их. Еще в прошлом году она могла с легкостью загонять всю редакцию до полного изнеможения — сил у нее хватало. А нынешняя усталость пугала ее. Спасибо еще Терезе и Элен. Бедная Элен! У нее ясная голова и хороший литературный стиль, но чувство моды отсутствует начисто. Что поделаешь — не часто встречаются люди, в которых, как в самой Марджори, сочетаются все эти качества.

Марджори была достаточно умна, чтобы, не впадая в тщеславие, оценить свои достоинства. И оттого еще сильнее беспокоилась: кого назначить своей преемницей? Ей ведь вскоре придется уйти. Кто займет ее место — Тереза или Элен? На первый взгляд из Терезы никогда не выйдет главный редактор. Ей не хватает усидчивости, такта, чувства ответственности, порой она ленится — и все же в ней есть то, что более всего нужно журналу и без чего он погибнет.

Элен, казалось бы, подходит больше, но она не может угадать, что будет гвоздем сезона. И еще одно: Марджори знает, что Элен предана журналу и будет спокойно работать и под руководством Терезы. А вот Тереза ясно дала понять: если редактором будет Элен, она тут не останется.

Марджори закрыла глаза и, как велел ей доктор, расслабилась. Но, услышав где-то совсем рядом торопливый стук машинки, подняла голову. Конечно, это не мисс Филд — она слишком далеко. Печатают в соседней комнате, у Олуэн.

Марджори сердито поднялась с кушетки и вышла в коридор. Так и есть: в комнате Олуэн горит свет.

Олуэн Пайпер, редактор отдела искусств, выглядела весьма эксцентрично. Некрасивая, в ярко-оранжевом вечернем платье, которое ей вовсе не шло, и в больших роговых очках, она с усердием стучала на машинке. Чтобы чувствовать себя удобнее, она даже разулась. На полу валялись парчовые туфли, а рядом с ними небрежно сброшенная белая мохеровая шаль.

Олуэя не слышала, как отворилась дверь. Лишь когда Марджори строго ее окликнула, девушка удивленно подняла глаза.

— Что вы здесь делаете, Олуэн, в такое время?

— Извините, мисс Френч, я не хотела… — смутилась Олуэн.

— Некоторым из нас пришлось остаться допоздна, так как готовится парижский выпуск,  — сказала Марджори.  — Но вы едва ли так уж перегружены работой.

Олуэн покраснела.

— Нет, нет.., конечно, нет. Я только.., ну… Я сейчас видела премьеру «Люцифера»… И я в таком восторге!..  — Олуэн сняла очки. Ее смущение прошло, и она сияла от возбуждения.  — Это огромное событие в истории английского театра, мисс Френч. Я просто должна была все записать, под свежим впечатлением…

— Апрельский номер уже распланирован.

— Мисс Френч, я знаю, но Джона Хартли непременно нужно снять в этом замечательном гриме. Я видела его после спектакля, и он обещал рассказать, как он — актер антибрехтовской школы — понимает пьесу.

— Вы молодчина, Олуэн. Поздравляю,  — Марджори постаралась, чтобы голос ее прозвучал тепло и дружелюбно.  — Мы дадим ваш материал в апрельском номере. Но, право, вам пора домой. Не нужно переутомляться.

— О, что вы, я люблю работать по ночам…

Марджори Френч взглянула на взволнованное молодое лицо, на безнадежно безвкусное, закапанное чернилами платье, на неуклюжие ноги-тумбы — и как бы узнала себя в свои двадцать два года, нескладную выпускницу Кембриджа, окончившую курс с отличием и страстно увлеченную вечными проблемами искусства.

Но отражение в стенном зеркале глядело на нее с безжалостной насмешкой: элегантная, затянутая в корсет дама с подсиненными волосами…

— Мода — это тоже искусство,  — сказала она вслух.

— Конечно, мисс Френч,  — вежливо согласилась Олуэн.

Марджори попрощалась и быстрыми шагами направилась в свой кабинет.

Половина второго. Страсти мало-помалу улеглись, и все почувствовали, как они устали. Не без едких замечаний были наконец одобрены последние листы макета, и фотостат закрыли чехлом до утра. Дональд Маккей вытер лоб и натянул пиджак. Патрик Уэлш мог теперь со спокойной совестью глотнуть ирландского виски из спрятанной в нижнем ящике стола фляжки, после чего тихонько засвистел себе под нос. Патрик был доволен вечером, он от души наслаждался этими темпераментными поединками, из которых почти всегда выходил победителем.

В комнате отдыха Тереза Мастерс пудрила свой изящный носик. Майкл Хили, расчесав прямые светлые волосы, с огорчением заметил, что красная гвоздика у него в петлице завяла. Марджори Френч поправила шляпу и попросила Рэчел Филд вызвать по телефону такси. Затем, чувствуя себя немного виноватой, она вошла в кабинет Элен.

Та сидела за машинкой. Ее стол был завален грудой бумаг и листов макета. Темные волосы Элен растрепались, росинки пота на остром, немного длинноватом носу блестели почти так же ярко, как искусственные камешки в оправе ее очков.

— Мне очень не хочется оставлять вас одну, дорогая Элен,  — начала Марджори.  — Может быть, мне остаться и помочь вам?

— Нет, спасибо, Марджори,  — суховато отказалась Элен.  — Когда вы все уйдете, я смогу наконец спокойно поработать.

— Ну ладно,  — согласилась Марджори,  — но завтра вы непременно должны взять выходной.

— Боюсь, что не смогу. Завтра надо представлять апрельские модели. Я приму ванну, позавтракаю и вернусь.

Марджори неохотно удалилась. Элен вставила в машинку чистый лист бумаги и написала: «В Париже утверждают, что весной будут в моде отрепья и лохмотья…»

В этот момент появился Годфри Горинг, директор издательства «Стиль». Ему едва перевалило за пятьдесят, и его респектабельная внешность — седые волосы и внушительная осанка — давала верное представление о роде его занятий: деловой человек с головы до ног. Несколько лет назад, когда журнал испытывал серьезные затруднения, Горинг сумел вытащить «Стиль» из беды. И удалось ему это потому, что он ни в чем не мешал своим сотрудникам. Гордясь тем, что у него в журнале работают крупнейшие специалисты эфемерного искусства моды, он предоставлял им полную свободу действий. Мирился с их горячими темпераментами, выходками и терпимо относился к самым сумасбродным идеям. Успех или неудачу этих идей он оценивал просто: в зависимости от заказов, поступающих от владельцев крупных фирм готового платья, модели которых продаются по самым высоким ценам. Лишь когда доходы начинали падать, он позволял себе давать осторожные рекомендации своим редакторам.

К счастью, делать это приходилось редко. И тем не менее без его незаметного руководства журнал мог снова оказаться в прежнем неустойчивом положении. Из всех его подчиненных лишь Марджори Френч понимала это. И она была, как часто подчеркивал Горинг, самым ценным достоянием «Стиля». Марджори точно и безошибочно предугадывала направление моды, и в то же время Горинг смог спокойно доверить ей административные и финансовые дела компании, когда год назад летал в Америку. Годфри Горинг был очень высокого мнения о Марджори.

Ценил он также бескорыстную преданность делу других сотрудников, способных на такие вот ночные авралы. Этой ночью ему захотелось как-то их вознаградить.

В ресторане «Оранжери» только что закончился деловой ужин, который был дан Хорэсу Барри — владельцу фирмы готового платья «Барри-мода». Горингу удалось запродать ему под многокрасочную рекламу несколько страниц в ближайших номерах. За кофе к ним присоединился Николас Найт — одаренный молодой художник-модельер, про которого говорили, что он вскоре войдет в Большую Десятку законодателей моды. Салон, ателье и квартира Найта были расположены над рестораном «Оранжери», как раз напротив редакции «Стиля».

В половине второго, когда ресторан уже закрывался, Годфри предложил своим собеседникам поехать к нему домой пропустить по последнему стаканчику на сон грядущий. Стоя на залитой дождем мостовой, он заметил, что окна редакции все еще светятся. В эту минуту парадная дверь отворилась, и на улицу вышел Дональд Маккей. Поеживаясь, он приподнял воротник плаща. Горинг сразу узнал его.

— Ну как там дела?

— Все в порядке, сэр. Мы только что закончили. Кроме, конечно, мисс Пзнкхерст.

— А, прекрасно. Доброй ночи, Маккей.

Дональд поспешил прочь, а Годфри вернулся к своей машине. Именно в этот момент ему захотелось пригласить к себе всех оставшихся сотрудников.

Дональд уже захлопнул входную дверь, но у Горинга был свой ключ. Он вошел в парадное, потом в лифт и поднялся на четвертый этаж.

Он появился как раз вовремя: мисс Филд только что сообщила Марджори, что вызвать такси не удается.

— Дорогие мои труженики!  — начал он.  — Сейчас вы все поедете на моей машине ко мне, на Бромптон-сквер. Мы выпьем шампанского, а затем Баркер развезет вас по домам. Никаких возражений!

Он обвел глазами комнату и прикинул в уме: Барри с Найтом уже поехали к нему домой в машине Найта, значит, кроме него самого — раз, два, три, четыре, пять человек… Пять?  — как всегда, он не заметил мисс Филд.

— И мисс Филд, конечно, тоже едет с нами. Вы согласны, мисс Филд? Я себе представляю, сколько вам пришлось поработать, наша незаметная героиня!

— Большое спасибо, мистер Горинг, но я, пожалуй, откажусь. Мне нужно домой. Ведь я приехала сюда прямо с парижского самолета. Мой чемодан еще здесь…

— Господи, подумаешь,  — перебила Тереза.  — Наши с Майклом вещи тоже здесь., Я и забыла о них. Они там, в темной комнате, да, милый? Годфри Горинг нахмурился.

— Мы-то все поместимся, но боюсь, для багажа уже не найдется, места,  — сказал он.  — А почему бы вам не оставить здесь чемоданы до завтра? Это, куда удобнее. Ну пойдемте! И вы тоже, мисс Филд. Я настаиваю, Я просто требую.

Несколько минут спустя все шестеро разместились в темно-сером «бентли», который урчал у входа. Годфри включил скорость, и машина двинулась по мокрой улице. Но перед этим Годфри выручил продавца роз — взял три последних букета и преподнес их Марджори, Терезе и Рэчел.

В «Оранжери» усталые официанты опускали жалюзи, подсчитывали чаевые. Олуэн Пайпер, оторвавшись от машинки, взглянула на часы и с удивлением увидела, что уже десять минут третьего. Взяв большой словарь, она с радостью убедилась, что правильно употребила два слова, в значении которых сомневалась. Театральному критику постоянно приходится выкапывать слова, которые не слишком часто употребляются другими авторами.

А в противоположном конце коридора Элен Пэнкхерст закончила введение к материалам парижской коллекции. Она слышала голос Годфри Горинга и обрадовалась, что он и остальные укатили и оставили ее в покое. Теперь можно взяться за подписи.

«Монье берет полосу шелка цвета баклажана, добавляет крошечные бриллианты, взбивает все это в легчайшую, похожую на меренгу шляпку…»

Она чихнула, снова высморкалась и вдруг почувствовала, что озябла, хотя в комнате было тепло. Она встала, чтобы включить электрокамин, и, наткнувшись на что-то, с досадой увидела, что это чемодан. Не новый, но из хорошей кожи, с потускневшими золотыми инициалами «Р. Ф.» на крышке. Один из замочков расстегнулся, и из-под крышки высовывался кусок оберточной бумаги. Элен хотела защелкнуть замок, но расстегнулся и второй. Крышка отскочила, и несколько предметов выпало на пол. Элен слишком устала и слишком спешила, чтобы закрывать этот набитый чемодан.

Спустя некоторое время Элен прервала работу, подыскивая синоним к слову «белый», и вдруг вспомнила, что Эрни так и не принес ей термос. Тогда она прошла по коридору в темную комнату. В кладовке ее внимание привлекли еще два чемодана, почему-то стоявшие под водопроводной раковиной. Один был из добротной свиной кожи с инициалами «М. X.». Второй — белый с большой пунцовой наклейкой, на которой было нацарапано: «Тереза Мастерс. Отель «Крильон». Париж». Элен не знала, как ей быть: в одном из этих чемоданов наверняка лежала вещь, которую ей не терпелось получить. Она тронула замок. Чемодан не был заперт. Элен открыла его, нашла то, что ей было нужно, и опять закрыла. Затем, забыв про термос, вернулась к себе.

Вскоре она услышала шаги в коридоре и почти не удивилась, увидев направлявшуюся к лифту Олуэн Пайпер.

— Доброй ночи, Элен!  — крикнула Олуэн.  — До завтра. Элен не ответила. Она была занята обманчиво-простеньким «маленьким» черным платьем от Монье из шелка с мохером. Чуть позже она услышала, как стукнула дверь лифта, и мысленно отметила, что Олуэн наконец ушла. Несколько часов спустя, когда ей оставалось придумать еще кучу подписей, Элен вдруг сильно захотелось чаю, и она опять отправилась искать свой термос. Держа в руках пачку заметок и читая их на ходу, она дошла до темной комнаты, где обнаружила термос, стоявший рядом с чайником, и, значит, уже полный. Снова уткнувшись в заметки, она возвратилась в кабинет, поставила термос на стол и налила себе чашку чаю.

Вставив чистый лист в машинку, Элен принялась печатать. На минуту задумалась над словом и, не сводя глаз с текста, протянула руку к чашке, и жадно выпила. Это было в половине пятого.

Молодой курьер из типографии «Пикчюрал Принтерз Лимитед» был вне себя. Утро выдалось скверное, хмурое, моросил мелкий дождик, а он с семи часов, как ему было велено, торчал возле дверей редакции. Прошло уже минут пятнадцать, а входные двери все не открываются, в вестибюле темно и пусто. Он снова нажал кнопку звонка. Непохоже, что наверху никого нет,  — одно из окон на четвертом этаже светится. Посыльный скорей удивлялся, чем злился. Он уже два года обслуживал «Стиль», и каждый раз все шло точно по расписанию. В Сиденхэме ждали наборщики, и если материал задержится в редакции, его просто не успеют напечатать. Восемь часов — крайний срок. Зная, как забиты в этот час улицы машинами, он чувствовал, что не успеет.

— Небось заснула, чертова баба,  — бормотал он под нос. Посыльный знал, что Элф, швейцар, приходит лишь к восьми, чтобы впустить в помещение орду оживленных уборщиц.  — Что же делать?

Он вышел на мостовую и оглушительно свистнул. Никто не шелохнулся, только вынырнул продрогший и, как видно, заскучавший полисмен.

— Что случилось, приятель?  — спросил он дружелюбно.

— Я ровно в семь должен забрать отсюда срочный материал, а они там заснули.

— Ну из-за этого все же не стоит будить весь квартал,  — благодушно сказал полисмен.  — Знаешь что, тут во дворе есть телефонная будка. Поди да позвони — они и проснутся. А я посторожу твой мотоцикл.

— Спасибо, друг!  — И курьер торопливо нырнул в подворотню. Вскоре полисмен услышал настойчивые звонки внутри здания. Это продолжалось минуты две. Затем вернулся огорченный курьер.

— Боюсь, сынок, я не смогу тебе помочь.  — Полицейский, как видно, и впрямь ему сочувствовал:

— Подожди пока кто-нибудь придет с ключом.

Он усмехнулся и двинулся дальше в поисках беспорядков и преступлений. В половине восьмого курьер позвонил в Сиденхэм, и его обругал старший наборщик. Можно подумать, что это он во всем виноват!

…Без десяти восемь, когда улица проснулась, зашевелилась и потянулась за бутылками с молоком, приплелся Элф, ворчливо жалуясь на плохую погоду и ревматизм.

— Ты не волнуйся,  — ободрил он парня.  — Сейчас поднимусь наверх, посмотрю, в чем там дело. А ты войди пока что, обогрейся. Старик отпер дверь и вошел в лифт.

— Я мигом,  — сказал он.

В самом деле, минуты через полторы лифт снова был уже внизу. Элф выскочил оттуда испуганный, бледный. Он схватил курьера за руку.

— Полицию! Доктора!.. Быстро!

— Что там стряслось?

— Мисс… Мисс Пэнкхерст… С ней что-то страшное… Мне кажется, она.., мертвая…

— А где мой пакет?

— Какой еще, к черту, пакет!  — Элф немного пришел в себя.  — Зови полицейского, парень! Говорю тебе, она умерла.

### Глава 2

«Париж. Отель „Крильон“

Понедельник.

Дорогая тетя Эмми!

Еле нашла время черкнуть Вам несколько строк. Мне никогда еще не приходилось столько работать. Когда-то мне казалось, что быть манекенщицей легко — знай красуйся себе в роскошных туалетах! Мы почти весь день провели на самом верху Эйфелевой башни (хорошо еще, что я не боюсь высоты), а прямо оттуда — в студию, где черт те что творилось. Я так устала, что едва держалась на ногах. Но какие платья! Мне очень повезло, что я работаю для «Стиля»,  — у них все такие симпатичные. Мисс Мастерс я нисколько не боюсь, а Майкл Хили просто душенька. Вы помните, как я дрожала при мысли, что мне придется с ним работать. Мисс Филд тоже очень добра ко мне. Я ее сначала побаивалась, но она молодец, такая энергичная — без нее мы бы ни за что не получили модели из салонов — она просто отвоевала их.

Мне бы хотелось побыть тут хоть немножко и посмотреть Париж, но завтра вечером мы улетаем домой, а в среду утром я опять буду занята в «Стиле».

Крепко целую Вас и обнимаю, дорогая тетя Эмми! Большой привет дяде Генри. Можно будет забежать к вам, когда я вернусь?

Ронни».

Это письмо Эмми Тиббет читала с улыбкой. Она очень любила свою племянницу и крестницу — дочь сестры. На ее глазах Вероника из неуклюжей школьницы превратилась в ослепительную красавицу. И это она, Эмми, поддержала девочку, когда в семнадцать лет та заявила, что ей до смерти хочется стать манекенщицей.

Старшая сестра Эмми — Джейн вышла замуж за фермера Билла Спенса и жила в тихой девонширской деревушке, где главным событием года была приходская выставка цветов. Естественно, что родители Вероники были просто ошарашены затеей дочери. Они тут же обратились к Эмми с просьбой «вразумить девчонку».

Но Эмми их не поддержала. Она рассуждала практически.

— Послушай, Джейн,  — сказала она сестре.  — Давай смотреть правде в лицо. Способности у Ронни средние. Что ее ожидает? Окончит курсы секретарши, как миллионы других, будет томиться в какой-нибудь пыльной конторе.

— Но быть манекенщицей…

— Быть манекенщицей,  — с лукавой улыбкой перебила ее сестра,  — это весьма уважаемое занятие. Надеюсь, ты не думаешь, что она будет позировать голая?

Джейн покраснела.

— Н.., нет. Ну, как хотите… Тебе виднее, Эмми.

Так началась карьера Вероники Спенс. Через полгода ее записная книжка была сплошь заполнена заказами. А в девятнадцать лет, то есть сейчас, она удостоилась высокой чести быть посланной в Париж и демонстрировать туалеты для «Стиля». Полгода назад она переехала в маленькую квартирку на Виктория-гров, где поселилась с другой манекенщицей, избалованной и непоседливой, как котенок, зеленоглазой и черноволосой Нэнси Блейк.

А у Вероники волосы золотистые, нежная кожа, так и не потерявшая деревенского загара, всегда широко открытые светло-карие глаза. Этакая сельская красавица, простая и безыскусственная, глядя на которую вспоминаешь запах сена, жимолости, свежеиспеченного хлеба. Как раз такую модель ищут фотографы. В девятнадцать лет Вероника зарабатывала почти вдвое больше своего знаменитого дядюшки — Генри Тиббета, старшего инспектора Скотланд-Ярда.

Но, несмотря на это. Вероника оставалась простой, восторженной и неиспорченной. Девушка никогда не забывала, что, если бы не тетя Эмми, ее жизнь была бы совсем не такой интересной. Поэтому даже среди столпотворения парижского показа мод она выкроила время, чтобы написать любимой тетке.

Эмми снова перечитала письмо племянницы. Возвращаются они во вторник. Сегодня среда, значит, Вероника уже дома…

Но тут раздался телефонный звонок. Это, конечно, Вероника. Как странно, почему она звонит утром, в самый разгар работы?

— Тетя Эмми! Ой, я так рада, что вас застала. Вы представляете, какой ужас! Дядя Генри уже здесь, и все просто с ума посходили. Ее только что отсюда унесли.

— Кого ее? О чем ты, Ронни?

— А вы еще не читали в «Стэндарде»? Здесь сейчас полно полицейских и репортеров….

— Вероника, что ты болтаешь! Хоть объясни, откуда ты звонишь.

— Конечно, из редакции. То есть из автомата с улицы. Дядя Генри сказал, что я могу вам позвонить…

— Дядя Генри? А как он оказался там, в редакции?

— Но ведь ее убили.

— Убили? Кого?

— Мисс Пэнкхерст, заместительницу главного редактора. Говорят, ее отравили, и, кажется, Тетушка (так мы зовем Уэлша) что-то знает, но не хочет сказать дяде.., то есть для Тетушки-то он не дядя…

— Послушай, Ронни, возьми-ка ты лучше такси и приезжай сюда, а то у меня голова идет кругом.

— По-вашему, я несу чушь? Видели бы вы, что тут творится! Ладно, тетечка, я у вас буду минут через десять…

Старший инспектор Генри Тиббет прибыл в редакцию «Стиля» в начале десятого. К этому времени на улице уже скопилась толпа, и несколько вежливых молодых констеблей уговаривали собравшихся разойтись. В остальном все выглядело вполне спокойно.

Войдя в старинный — восемнадцатого века — холл, Генри натолкнулся на охранявшего помещение сержанта.

— Рад вас видеть, сэр,  — с чувством произнес сержант.  — Нам здесь здорово достанется, уж это точно.

— Что вы имеете в виду?

— Женщины,  — мрачно пояснил сержант.  — Манекенщицы и прочие. Реву не оберешься.

— Я что-то никого не вижу. Куда вы их дели?

— Слава богу, они еще не приходили,  — сказал сержант.  — Тут пока только несколько уборщиц и швейцар, который нашел тело, сэр.

— А когда же придут все другие?

— Вообще-то, должны в девять тридцать. Но швейцар говорит, что сегодня кое-кто может опоздать.

— Почему?

— Они работали ночью, как я понял.

В это время возле входных дверей началась какая-то возня. Генри обернулся и увидел дюжего констебля, боровшегося с парнем в кожаной куртке. Сержант вздохнул.

— Видали?  — И крикнул юноше в куртке:

— Сколько раз тебе говорить — марш отсюда!

— А пакет!  — кричал парень.  — Гоните пакет! Это же парижский. Он к восьми часам нужен.

— Вот псих,  — флегматично заметил сержант.  — Пока еще только один. А там подойдут и другие.

— Подождите минутку,  — остановил его Генри и обратился к посыльному:

— Если я верно понял, вы должны были взять у них парижский репортаж и к восьми утра отнести в типографию?

— Да, сэр,  — оживился посыльный.  — Это очень срочно. Вы не можете добыть его для меня?

— Срочно-то срочно,  — сказал Генри,  — да здесь, видите ли, случилось несчастье. Умер человек. Лучше позвоните в типографию, предупредите их. А я постараюсь сделать что возможно.

— Спасибо, сэр! Вы сразу увидите наш пакет. Он должен быть в кабинете редактора, и на нем надпись: «В типографию».

Курьер продолжал еще что-то кричать и тогда, когда Генри с сержантом вошли в лифт.

— Ну а теперь,  — сказал Генри,  — введите меня в курс дела. Рядом с огромным сержантом он выглядел малорослым и неказистым. Ничем не примечательный немолодой мужчина лет за сорок, голубоглазый, со светлыми, чуть рыжеватыми волосами. Манеры скромные, голос тихий. Он казался нерешительным и робким. Но внешность эта была так же обманчива, как обманчиво простенькими кажутся «маленькие» черные платья от Монье.

Сержант, прекрасно зная, что обязан доложить обо всем четко и подробно, стал рассказывать, тщательно подбирая слова.

— Хатчинс, дежурный по этому кварталу, позвонил нам в участок в семь пятьдесят шесть,  — начал он.  — Тот парнишка выбежал из здания и чуть его с ног не сбил. Хатчинс с ним и раньше разговаривал — примерно в четверть восьмого, когда этот парень чуть не перебудил весь квартал. Теперь ясно, что дама, которая должна была отдать ему его драгоценный пакет, была уже мертва. Хатчинс тогда взялся покараулить его мотоцикл, пока курьер звонил в редакцию по телефону. Но никто, конечно, не ответил, и только позже, без десяти восемь, Элфред Сэмсон, швейцар, вошел в здание и поднялся посмотреть, в чем там дело. Он-то и увидел первым, что эта дама умерла. Цианистое отравление. Это уж точно. Сейчас ее осматривает доктор. Но я помню тот прошлогодний случай — это циан, точно вам говорю.

— А кем она у них работает…, работала? Сержант заглянул в свой блокнот.

— Мисс Элен Пэнкхерст, заместитель главного редактора. Вот почти все, что мне удалось выяснить, пока не нагрянули уборщицы. Наверх я их, конечно, не пустил, а задержал в приемной на случай, если вы захотите с ними потолковать.

— Что еще вы сделали?

— Позвонил главному редактору — мисс Марджори Френч. Она сейчас будет здесь.

— Разумно,  — одобрил Генри.  — А что вам известно о родных погибшей?

— Пока ничего. Может быть, что-нибудь знает мисс Френч. Я решил не трогать сумочку умершей и в столе ничего не смотрел.

Лифт мягко остановился на четвертом этаже. Генри вышел и огляделся.

«Стиль» размещался в старинном доме. Было заметно, что эту старину, несмотря на требования времени, бережно охраняют и поддерживают. На дверях — обрамленные позолоченными рамками, со вкусом сделанные таблички: «Мисс Элен Пэнкхерст, заместитель главного редактора», «Мисс Тереза Мастерс, редактор отдела мод». В конце коридора еще одна дверь с надписью: «Мисс Марджори Френч, главный редактор». А на противоположной двери простая деревянная дощечка с одним словом: «Моды». И два объявления, прикрепленные лейкопластырем: «Посыльные и манекенщицы на примерку — сюда». И на втором: «Входите сразу. Если будете стучать, вас не услышат».

Сержант осторожно кашлянул.

— Она здесь, сэр. В своем кабинете.

— Расскажите-ка мне хоть немного, что это за ночная работа?  — попросил Генри.  — Эта мисс Пэнкхерст, очевидно, тоже участвовала в ней?

— Я мало что разузнал, сэр,  — ответил сержант.  — Вы лучше у самой мисс Френч спросите. Швейцар мне только объяснил, что все должны были работать допоздна, потому что готовился какой-то специальный выпуск. Он не знает точно, кто тут оставался, но говорит, что этими делами занимается всегда начальство, самая верхушка. А эта бедная леди должна была все написать. Поэтому она в таких случаях оставалась здесь на ночь и в семь часов утра вручала материал нашему приятелю — курьеру. Остальные уходили раньше. Это все, что я могу вам сообщить.

— Ну что ж,  — сказал Генри,  — давайте на нее взглянем.

Он открыл дверь кабинета.

Если входишь в комнату, где лежит труп, то вряд ли станешь обращать внимание на что-нибудь другое. И все же первое, что заметил инспектор, была вовсе не Элен, а царивший в кабинете беспорядок. Оба стола завалены грудами бумаг. Как будто какой-то сумасшедший разбросал их по комнате нарочно. И уж совершенно неожиданным было то, что творилось около стола Элен. Пол устлан женским бельем вперемешку с чулками, блузками, свитерами, бусами, головными щетками, которые вывалились, надо полагать, из пустого чемодана, стоящего посреди этого хаоса. Коробочка пудры открылась и усыпала всю комнату тонкой розовой пыльцой. Воздух был насыщен тяжелым, густым ароматом, исходившим от валявшегося на полу разбитого флакона духов с парижской этикеткой. Если добавить, что, кроме центрального отопления, в комнате горел еще и электрокамин, легко представить себе, как там было душно. Генри почувствовал, что его мутит.

А среди всего этого хаоса, уткнувшись лицом в клавиши машинки, сидела мертвая Элен. Генри увидел, что она была привлекательной женщиной. Темные волосы изящно уложены, стройная фигура. Одета в очень простую серую юбку и пушистый белый свитер. Даже сейчас во всем ее облике оставалась таинственная печать элегантности, которую в какой-то мере придавала всем сотрудникам работа в журнале «Стиль». Темно-серые замшевые туфли были мягки, как перчатки. Одна туфля валялась под столом рядом с такой же темно-серой сумкой. На столе лежали очки в усыпанной искусственными бриллиантами оправе. Левая рука Элен все еще покоилась на клавишах машинки, правой она продолжала сжимать обломок разбитой чашки — синей с белым. Подсохшая лужица чая темнела на пестрой циновке, а старый красный термос скромно стоял в дальнем конце стола.

— Здорово здесь воняет, верно?  — поморщился сержант.  — Я думаю, доктор радехонек был поскорее отсюда выбраться. Он, наверное, ждет вас в соседней комнате.

Генри рассеянно кивнул. Он смотрел на руки умершей, так не соответствовавшие ее элегантной внешности. Крепкие, с подстриженными ногтями, без лака. Рабочие руки… Обручального кольца не было, Затем он осмотрел машинку: клавиши тоже покрыты тончайшим слоем розовой пудры. А на вставленном в каретку листе напечатано: «Чернильно-синие розы, разбросанные по белому муслину, придают…» Здесь текст обрывался. Похоже, что тому парнишке долго еще придется ждать парижских материалов… Генри очень осторожно вынул из термоса пробку, предварительно обернув ее чистым носовым платком. Понюхав содержимое термоса, он убедился, что еще теплый чай сильно отдает горьким миндалем.

— Сомнений нет,  — заключил он,  — в термосе циан. Чай нужно послать на экспертизу, но я и так слышу,  — он заткнул термос пробкой.  — Фотографы и дактилоскописты уже все обработали?

— Да, сэр.

— Тогда пусть ее унесут. Но смотрите у меня: больше ничего не трогать. Я повидаюсь с доктором.

— Он там, сэр, в кабинете главного редактора,  — сержант указал на дверь, ведущую в смежную комнату.

Когда начнут подходить сотрудники, задержите их внизу, пока мы тут не оглядимся.

Соседняя комната резко отличалась от кабинета Элен. Она была значительно больше и просторнее. На стенах картины, и среди них литография раннего Пикассо. Все здесь выглядело отменно аккуратным, вплоть до старательно отточенных карандашей и ровного ряда разноцветных шариковых ручек на обитом кожей столе. Таким и должен быть кабинет главного редактора. В то же время во всем ощущалось, что хозяйка кабинета — женщина.

Полицейский доктор, крупный мужчина с печальной физиономией озадаченной ищейки, сидел за столом.

— А, это вы,  — протянул он разочарованно, будто никак не ожидал встретить здесь Генри.  — Что ж, прекрасно. Мне ведь скоро нужно уходить — дела!

— Заключение готово?

— Да. Цианистое отравление. По всей видимости, яд положен в чай.

— Странно все же, что она не почувствовала запаха. Я уж думаю, не самоубийство ли?

Доктор покачал головой.

— У нее был сильный насморк. Едва ли она могла чувствовать хоть какой-нибудь запах или вкус. Похоже, что ее знобило. Иначе, зачем бы ей понадобилось включать электрокамин?

— Когда примерно наступила смерть?

— До вскрытия я не могу ответить точно. Что-нибудь между тремя и шестью часами утра. Можно ее увезти?

— Я уже приказал сержанту.

Доктор сморщил свою грустную физиономию в какое-то подобие улыбки, встал и направился к дверям. На пороге он столкнулся с сержантом.

— Простите, что беспокою вас, сэр,  — сказал сержант,  — мисс Френч пришла.

— Попросите ее сюда,  — приказал Генри.

### Глава 3

Инспектор не совсем ясно представлял себе, каким он ожидает увидеть главного редактора. Но в тот момент, когда вошла Марджори Френч, он понял, что она идеально подходит для этой роли. Все было как надо: безупречно сшитый костюм, большой гриб фетровой шляпы, слегка подсиненные седые волосы. И тонкие нервные руки, украшенные перстнем с огромным топазом, надетым на тот палец, где замужние женщины носят обручальное кольцо.

Трудно поверить, что эта пожилая женщина работала до поздней ночи. Еще труднее представить себе, что менее часа назад ее разбудили, чтобы сообщить ей об ужасном, неожиданном несчастье.

— Доброе утро, инспектор Тиббет,  — быстро проговорила Марджори.  — Какое страшное событие… Расскажите мне, пожалуйста, все подробно. Я постараюсь помочь чем могу. Сержант кое о чем уже сообщил мне, но ваше присутствие заставляет предположить, что смерть бедной Элен не была естественной.

Она села за стол и раскрыла массивный кожаный портсигар.

— Вы курите, инспектор? Будьте добры, присядьте.

Генри поблагодарил ее, с трудом поборов ощущение, будто это его пригласили для беседы. Опустившись в кресло, он внимательно взглянул на Марджори Френч. Ее руки слегка дрожали. Заметил он также и темные круги Под глазами, которые не удалось полностью скрыть даже с помощью косметики. Пожалуй, Марджори слишком хорошо играла свою роль.

— Мисс Френч, боюсь, что ваша заместительница была убита.

— Вы в этом уверены?  — невозмутимо спросила Марджори.  — Значит, вы исключаете возможность самоубийства?

— А вы считаете, что у нее были причины?

— Я не сплетница,  — медленно проговорила Марджори,  — и никогда не лезу в частные дела моих сотрудников. Но порой не видеть что-то невозможно. Я считаю своим долгом сообщить вам — в последнее время я очень тревожилась за Элен.  — Марджори замолчала. У Генри создалось впечатление, что ей крайне неприятно говорить на эту тему. Тщательно подбирая слова, она продолжила:

— Там, где мужчины и женщины работают вместе, время от времени неизбежно возникают какие-то привязанности. Мы не исключение. Наоборот, у нас все это даже чаще бывает, потому что служащие у нас мужчины — артистические, увлекающиеся натуры. А женщины, как правило, очень привлекательны. Вот и у Элен был довольно бурный роман с одним из наших фотографов. Его имя Майкл Хили…

— Но почему это могло заставить ее покончить с собой?

— Вероятно, потому, что дело обернулось скверно. Майкл по природе — волокита, не думаю, чтобы и в этом случае он затевал что-нибудь более серьезное, чем легкий флирт. Я сама была крайне удивлена, когда до меня дошли слухи об их романе. Элен — натура страстная и сильная. Последнее время она была просто сама не своя. Говорят, из-за того, что Майкл решил с ней порвать. Между нами говоря, я собиралась послать Майкла на несколько месяцев в Америку. Конечно, это вряд ли разрядило бы атмосферу в редакции…

— А в чем у вас тут дело, мисс Френч? Марджори немного помолчала. Затем взяла сигарету и, сделав глубокую затяжку, наконец выдавила из себя:

— Видите ли, Майкл Хили — муж Терезы Мастерс, нашего редактора отдела мод.

— Вот как? Надо полагать, мисс Мастерс и мисс Пэнкхерст не очень-то жаловали друг друга?

— Наоборот. Они были очень дружны.

— Довольно странно… Но почему вы в таком случае считаете, что неприятная атмосфера в редакции не разрядилась бы и после отъезда мистера Хили?

Марджори сосредоточенно разглядывала свои ногти, покрытые ярко-розовым лаком. Казалось, она поняла, что сделала ошибку, и соображала, как ее исправить. Наконец она придумала:

— Я неправильно выразилась. Я хотела сказать, что Элен не сразу удалось бы побороть свое увлечение. Думаю, что в первые недели ей было бы даже хуже, чем прежде.

— Ну что же,  — сказал Генри,  — все это очень интересно, однако версию о самоубийстве мне придется по некоторым причинам отклонить.

— Почему же она умерла? Как это случилось?

— Ее отравили. Кто-то подлил ей цианистый калий в чай.

— Понятно,  — задумчиво протянула Марджори. Похоже, это сообщение не потрясло ее.  — Бедная Элен… А может быть, она сама отравилась?

— Может быть, да только вряд ли,  — сказал Генри.  — Во-первых, она не оставила записки. Во-вторых, уж очень неподходящий выбрала она для этого момент — в самый разгар работы. В-третьих, кто-то явно обыскивал ее кабинет: перерыты не только бумаги, но и личные вещи мисс Пэнкхерст.

— Личные вещи?  — Марджори удивленно подняла глаза.  — Что вы имеете в виду, инспектор?

— Если хотите, можете зайти и убедиться. Кстати, вы смогли бы объяснить кое-что…

Марджори встала и направилась к двери, ведущей в кабинет Элен.

— Она еще там?

— Нет.

Генри заметил: мысль о том, что она может увидеть тело Элен, не вызвала у Марджори ни испуга, ни боли. Она просто задала вопрос. Открыв дверь, она немного постояла на пороге. Затем с легкой улыбкой обернулась к Генри.

— Мне кажется, я могу кое-что объяснить: прежде всего я готова согласиться с вами, что Элен была убита…

— Почему вы так решили?

— Потому что она не доделала работу,  — Марджори указала на раскиданные в беспорядке бумаги.  — Элен никогда бы не бросила парижский выпуск, не закончив. Если бы ее кабинет был в идеальном порядке, подписи к фотографиям и листы макета аккуратно вложены в конверт вместе с отпечатанными на машинке указаниями для наборщиков, я бы могла подумать, что Элен покончила с собой.  — Помолчав, Марджори взглянула на лист бумаги, все еще торчавший из машинки.  — Кстати говоря, инспектор, теперь мне придется самой подготовить все для типографии, и по возможности быстрей.

— Понятно,  — сказал Генри.  — Я постараюсь вас не задерживать. Прошу вас, продолжайте: что еще вы можете, сообщить?

— Еще я могу сообщить, что ее кабинет никто и не думал обыскивать. Элен всегда работала среди такого хаоса, особенно когда спешила. Затем она педантично убирала все,  — и, указав на разбросанные по столу кипы бумаг, Марджори добавила:

— Здесь ведь собраны материалы всего шестнадцатистраничного номера.

— Ну а чемодан?

— Чемодан не ее, а моей секретарши, мисс Филд. Она только вчера вернулась из Парижа.

— Почему же она вечером не увезла его домой?

— Из-за мистера Горинга.

— Кто это мистер Горинг?

— Может быть, мы вернемся ко мне в кабинет?

Что-то в голосе Марджори заставило инспектора взглянуть на нее повнимательнее. Он заметил, что она побледнела и оперлась рукой о стол, чтобы не упасть.

— Извините, инспектор, здесь слишком жарко.

— Да, конечно,  — согласился Генри.  — Давайте вернемся.

Марджори уверенно прошла в свой кабинет. Она уже овладела собой.

— Мистер Горинг,  — объяснила она Генри,  — наш директор. Кстати, он скоро здесь будет. Я сразу же позвонила ему.

— Буду рад с ним встретиться. Но какое отношение он имеет к чемодану секретарши?

Марджори коротко и точно рассказала, как Годфри Горинг появился ночью в редакции и пригласил к себе всех сотрудников.

— Кроме мисс Пэнкхерст?

— Ей ведь нужно было подготовить номер.

— Значит, вы все поехали к мистеру Горингу и у него…

— У него сидели приятели — Николас Найт, художник-модельер, и владелец крупной фирмы Горас Барри. Мы выпили по бокалу шампанского, а затем шофер мистера Горинга развез нас по домам.

— Вас всех?

— Всех, кроме Николаса Найта и мистера Барри. У Найта — своя машина… Да, он еще подбросил домой мисс Филд, так как им было по пути. Они втроем уехали немного раньше нас. Баркер, шофер, сначала доставил Терезу и Майкла в Челси, а затем меня на Слоун-стрит. После этого он должен был отвезти мистера Уэлша в Айлингтон.

— Который был час, вы не помните?

— Без десяти три,  — не задумываясь, ответила Марджори.  — Войдя в дом, я сразу посмотрела на часы.

Генри задумался на минуту, потом сказал:

— Боюсь, что мне придется задать вам еще много вопросов, мисс Френч. Прежде всего, можете ли вы сообщить какие-нибудь подробности о личной жизни мисс Пэнкхерст: кто были ее близкие, где она жила и так далее. Мы еще не успели сообщить ее родным.

— Насколько мне известно, семьи у нее нет.  — Марджори снова закурила.  — Ее родители умерли. Кажется, где-то в Австралии у нее есть замужняя сестра. Жила Элен в Кенсингтоне, в одной квартире с Олуэн Пайпер, тоже нашей сотрудницей, редактором отдела искусств. Элен проработала в журнале десять лет. Она поступила к нам секретаршей и сумела выдвинуться. Работником она была отличным, я бы сказала.., более деловитым, чем некоторые другие.

— У нее были враги среди сотрудников?

— О нет! Ее побаивались — она строгая. Элен очень хорошо писала, но не обладала чувством моды. Впрочем, это вам уже неинтересно.

— Что еще, кроме романа с Майклом Хили, вам известно о ее личной жизни?

— Личной жизни у нее не было,  — решительно и быстро ответила Марджори,  — Элен была целиком поглощена работой и связана только с теми, кто работал здесь.  — Марджори на мгновение запнулась.  — Я отдаю себе отчет, инспектор, что означают мои слова. Если Элен была убита, это сделал один из нас. Но кто и почему — не могу понять.

— Подумаем сначала — как она была убита,  — сказал Генри.  — Может ли кто-нибудь в редакции достать циан?

— Боюсь, что это совсем несложно. Циан всегда есть у нас в кладовой. Его используют для осветления фотоотпечатков. Майкл может вам подробнее рассказать…

— Выходит, взять его скорее всего мог кто-то из работающих в фотостудии?

— Не обязательно. Все мы заглядываем и в фотостудию, и в темную комнату. У нас такой порядок: каждого нового служащего мы обязательно предупреждаем относительно циана и показываем, где он хранится и как выглядит бутылка,  — специально, чтобы предотвратить несчастный случай.

— Разве яд у вас не заперт?

— Обычно его запирают. Но иногда мы нарушаем правила. В таких случаях, как вчера, например. Майкл как раз делал отпечатки, и я припоминаю, что шкаф был открыт. К слову сказать, этот шкаф находится в той самой комнате, где мы завариваем чай, и в течение вечера мы все заглядывали в эту комнату. Все, кроме мисс Филд да еще самой Элен. Они, по-моему, ни разу не выходили. Что касается остальных, любой из них мог преспокойно налить в термос яд.

— Благодарю вас, мисс Френч,  — сказал Генри. Он был очарован ясностью ума этой женщины и четкостью ее ответов. Она все предугадывала, заранее предвидя любой поворот. Такая могла стать либо бесценным союзником, либо очень опасным противником. Кто же она? И как бы в ответ на эту мысль Марджори сказала:

— Я хочу помочь вам, инспектор. Я отдаю своих сотрудников в ваше распоряжение. Ведь вы, я полагаю, захотите поговорить со всеми, кто был здесь прошлой ночью?

— Да, разумеется,  — Генри заглянул в записную книжку.  — Давайте проверим, все ли у меня записаны. Вы, Тереза Мастерс, Майкл Хили и Патрик Уэлш. Ах да, ваша секретарша, мисс Филд. Есть еще кто-нибудь?

— Дональд Маккей тоже был здесь. Он помощник Патрика, нашего художественного редактора. Дональд ушел немного раньше нас. И Эрни был тут чуть ли не до полуночи… Эрнест Дженкинс, лаборант. Он работает в темной комнате. Да, я еще забыла Олуэн…

— Олуэн — это мисс Пайпер? Та девушка, вместе с которой мисс Пэнкхерст снимала квартиру?

— Да, да. Она пришла после спектакля написать рецензию.

— А вы не знаете, когда она ушла?

— Представления не имею. Она была у себя в кабинете около половины первого. Я велела ей отправляться домой. Но одному богу известно, сколько она там еще просидела.  — Помолчав, Марджори закончила:

— Пожалуй, это все.

— Не считая мистера Горинга.

— Годфри? Но постойте, как же он…

— Я полагаю, он вполне мог заглянуть в темную комнату, прежде чем зашел в ваш кабинет?

— Да, возможно.., но…

В этот момент в коридоре поднялся ужасный шум: драка, свалка, раскатистый окрик сержанта: «Сэр, я запрещаю вам!..» Но все это перекрыл громовой бас:

— Прочь с дороги, ничтожество! Только посмейте не впустить меня в мой собственный кабинет!

— Но старший инспектор велел…

— К чертям старшего инспектора! Если вы сейчас же не отойдете от двери, я вам кости переломаю!

Марджори Френч улыбнулась и спокойно заметила:

— Патрик пришел.

— Слышу,  — и Генри улыбнулся.  — Взгляну-ка я, пожалуй, в чем там дело. Сдается мне, сержант нуждается в подкреплении.

Сержант и впрямь нуждался в подкреплении. Раскинув руки, как распятый, он загораживал дверь с надписью «Вход строго воспрещен» от наседавшего на него верзилы в твидовом костюме. Буян сразу заметил Генри.

— А вы откуда взялись, черт вас возьми?  — накинулся он на него.  — Кто вы такой?

— Старший инспектор Тиббет,  — отрекомендовался Генри.  — А вы, я полагаю, Патрик Уэлш?

— Правильно, черт возьми, полагаете,  — ответил Патрик.  — Будьте так любезны, прикажите вашему остолопу, чтобы он отошел от двери и впустил меня в мой кабинет!

— Вот этого-то я и не сделаю,  — невозмутимо ответил Генри. И после небольшой, но напряженной паузы сказал:

— Дело в том, что здесь произошло убийство. Будьте добры, пройдемте вместе со мной в кабинет мисс Френч.

— Убийство?  — Вся ярость Патрика мгновенно испарилась. Он затих, его длинные руки безвольно повисли.  — Почему же мне никто не сказал? Кого убили?

— Элен Пэнкхерст была отравлена сегодня ночью,  — сообщил Генри.  — Уже после того, как все вы ушли.

Патрик сник и неожиданно заплакал. Уткнувшись лицом в стену, он застонал:

— Элен, милая… Элен, моя красавица… Этого не может быть… Элен…

— Патрик!  — Голос Марджори Френч стал острым, как бритва. Патрик сразу замолчал, и Марджори мягко сказала:

— Возьми себя в руки, Патрик. Иди ко мне в кабинет.

Уэлш послушно, как ягненок, пошел за ней следом.

— Если я вам понадоблюсь, инспектор,  — сказала Марджори, вновь появившись на пороге,  — я буду в кабинете мистера Горинга — этажом выше.

Когда Марджори поднялась наверх, оставив после себя легкий запах дорогих духов. Генри вошел в ее кабинет и закрыл дверь.

Патрик Уэлш уже овладел собой. Вспышка угасла. Он сидел неподвижно и даже глаз не поднял, когда в комнату вошел инспектор. Генри кашлянул.

— Мистер Уэлш, я попрошу вас,  — начал он официальным тоном,  — сообщить мне все, что вам известно.

Патрик медленно отошел от окна. Он тяжело опустился на стул и провел рукой по лицу.

— Извините меня, инспектор.

— Я вижу, это было для вас большим ударом.

— Да.., да…

— Расскажите, что здесь происходило прошлой ночью.  — Прошлой ночью? О, мы тут все передрались!

— Передрались?

— Да. Марджори считала, что мы должны поместить не меньше трех платьев. Но я не мог позволить, чтобы…

Генри вздохнул.

— И это вы называете дракой — чисто профессиональные споры?

Патрик удивился:

— А из-за чего еще нам драться?

— М-да… Когда вы в последний раз видели мисс Пэнкхерст?

— Днем во время ленча. Я пригласил ее позавтракать. Должен же был кто-то позаботиться о бедняжке.

— Что вы имеете в виду?

— Ничего!  — снова окрысился Патрик.  — Я никому не позволю лезть в чужие дела и болтать гадости про Элен. Особенно теперь, когда ее нет в живых.

— Элен нравилась вам?

— Я любил ее,  — просто ответил Патрик.

— Знаете ли вы кого-нибудь, кто плохо к ней относился?

— Нет. Ее все любили.

— Включая Майкла Хили и Терезу Мастерс?  — мягко спросил Генри.

Патрик так и подскочил.

— Что вам тут наболтали?  — крикнул он.  — Что вам надули в уши?.. Сплетники, подлецы. Все это ложь.., вранье. Сдохнуть мне на этом месте, если я говорю неправду!

— Мистер Уэлш, о чем вы говорите?  — с притворным удивлением воскликнул Генри.  — Я просто спросил у вас, хорошо ли относились к Элен Тереза Мастерс и Майкл Хили,  — вот и все.

— Нет, это вовсе не все!  — крикнул Патрик.  — И больше я не пророню ни слова.

— Отлично,  — согласился Генри,  — потолкуем о чем-нибудь другом. Например, о цианистом калии. Где он хранится?

— В шкафу с химикалиями. В темной комнате.

— Вы мне его покажете?

— Пошли.

Одна из дверей кабинета Марджори вела прямо в художественную редакцию. Эта большая светлая комната была сплошь уставлена чертежными столами, а стены ее украшали увеличенные фотографии и вырезки из журналов.

— Все эти помещения сообщаются между собой,  — объяснил Патрик,  — и все они выходят в коридор.  — Он приоткрыл еще одну дверь в дальнем конце художественной редакции и объявил:

— Темная комната.

Патрик зажег лампочку, и при ее тусклом свете Генри увидел маленькую комнатушку, стены которой были тесно уставлены шкафами. В комнатке было три двери. Одна из них, тщательно завешенная портьерой, по-видимому, вела в фотолабораторию. Какие-то отпечатки еще плавали в раковине у стены, а на полу под раковиной поблескивал электрический чайник. Патрик обвел комнату рукой:

— Это кладовка. Здесь у нас все хранится — бумага, химикалии и прочее. Не спрашивайте меня, где стоит циан,  — я не имею об этом ни малейшего представления.

Но Генри не потребовалось много времени, чтобы обнаружить яд. Все шкафы были отперты, но только один был заполнен темно-коричневыми пузырьками и туго набитыми бумажными мешочками. Он сразу же заметил бутылочку, на этикетке которой было написано красными буквами:

«Цианистый калий. Яд». Бутылочка была пуста.

— Я возьму ее,  — сказал Генри,  — нужно исследовать отпечатки пальцев.

Патрик пожал плечами.

— Поскольку она пустая, у меня нет возражений. Надеюсь, у нас есть еще циан.

Генри заметил в углу два чемодана.

— Чьи это?

— Терезы и Майкла,  — сказал Патрик.  — Вчера вечером они вернулись из Парижа.

Патрик явно потерял интерес к разговору и с внезапно вспыхнувшим раздражением произнес:

— Ну, у меня дел по горло. Когда наконец можно будет приступить к работе?

— Очень скоро,  — отозвался Генри.  — Только вернемся на минутку в кабинет мисс Френч.  — И уже там спросил:

— Вы смогли бы узнать термос мисс Пэнкхерст?

— Еще бы, кто его не знает? Элен не расставалась с этой посудиной, особенно когда работала по ночам.

— А не могла она вчера оставить термос без присмотра?

— Вчера он весь вечер торчал в темной комнате,  — тотчас же ответил Патрик.  — Я думаю, Эрни заварил для Элен свежий чай и забыл отнести.  — Он грустно улыбнулся.  — Нас всех можно заподозрить, все мы шлялись туда то и дело, и любой из нас мог налить в чай цианистый калий.  — Он помолчал.  — И, пожалуйста, не обижайте меня вопросом: «А откуда вы узнали, мистер Уэлш, что ее отравили добавленным в чай цианом?» Ведь, по существу, вы сами мне это сказали.

— Вполне согласен. Ну а теперь расскажите о том, как вы ездили вчера к мистеру Горингу. Патрик фыркнул.

— О чем там рассказывать? Дурацкая затея. Если бы я мог, я бы сразу удрал. Не такое уж удовольствие глоточками отхлебывать шампанское в обществе женоподобных юношей и скороспелых богачей.

— Кого вы имеете в виду?

— Николаса Найта и Гораса Барри,  — пренебрежительно ответил Патрик.  — Не знаю даже, кого из них я презираю сильней. Ради великого бога рекламы, Годфри, возможно, обязан быть с ними вежливым. Но почему мы все должны…

— Расскажите мне, что там у вас случилось.

— А я уже все рассказал — ничего особенного. Мы выпили по бокалу и немного поболтали, тщательно обходя опасные темы. Потом мне все это осточертело, Майклу тоже. И мы выдали этим пройдохам — Найту и Барри — несколько теплых слов. Вы не представляете себе, инспектор, каким я иногда бываю грубияном.

— Отчего же, очень даже представляю.

— Как бы там ни было, вскоре они отчалили и прихватили с собой Рэчел Филд. Остальные…

— Расскажите лучше об «опасных темах».

— Будь я проклят, если расскажу о них,  — снова рассердился Патрик.  — Почему, вместо того чтобы искать убийцу, вы суете нос в чужие дела?

Генри вздохнул.

— Ладно, поговорим позже, когда вы успокоитесь.

— Из всех, кто работает в этом сумасшедшем доме,  — загремел Патрик,  — я самый спокойный,  — и, хлопнув дверью, он удалился в художественную редакцию.

С любопытством проводив его взглядом. Генри отправился на пятый этаж.

В отличие от редакции «Стиля» эта часть здания выглядела более деловито. Табличка на двери, перед которой стоял Генри (дверь вела в комнату, находившуюся над кабинетом Элен), сообщала: «Директор-распорядитель». А на двери комнаты, соответствующей кабинету Марджори, было написано: «Нет входа». Генри догадался, что это и есть обитель Горинга.

Он постучал и, не дожидаясь ответа, сразу вошел. Годфри Горинг и Марджори Френч стояли у окна, спиной к дверям. Когда они поспешно обернулись к Генри, он увидел на их лицах то выражение, какое бывает у людей, застигнутых врасплох: тревогу — много ли удалось вошедшему подслушать? Заметно было также, что Марджори очень огорчена.

Но это было лишь мимолетное впечатление. Оба они мгновенно обрели обычное спокойствие.

Горинг протянул руку.

— Дорогой инспектор… — он, казалось, был сильно расстроен, но, как видавший виды деловой человек, умел скрывать свои чувства.  — Марджори рассказала мне всю эту ужасную историю. Я понимаю, что мы… — он запнулся,  — что вы должны беспрепятственно проводить расследование. И все же я вынужден просить вас дать нам возможность как можно скорее приступить к работе.

— Я как раз собирался поговорить с вами об этом,  — ответил Генри.  — Боюсь, что кабинет мисс Пэнкхерст придется на время закрыть. Но если мисс Френч спустится туда со мной, она может забрать все нужные бумаги. Я должен также опечатать и кладовую. Когда все это будет сделано, сотрудники смогут приступить к своим обязанностям. Мисс Френч любезно обещала и мне предоставить убежище, где бы я мог беседовать…

Горинг кивнул.

— Очень приятно иметь дело с таким деловым человеком,  — сказал он с принужденной улыбкой.

— Вы здесь пробудете еще часок?  — спросил Генри.  — Мне бы очень хотелось потолковать с вами.

— Не беспокоитесь, инспектор, я не убегу,  — в голосе Горинга не было ни враждебности, ни иронии.

— Вот и отлично,  — бодро сказал Генри.  — Значит, мы еще увидимся. Идемте вниз, мисс Френч?

В кабинете Элен было так же душно и тяжко, как раньше. Но на этот раз Марджори не выказала признаков слабости. Она быстро и со знанием дела разобрала огромные кипы бумаг.

— У нас есть пустой кабинетик за отделом мод,  — сказала Марджори.  — Там вы сможете устроить свою штаб-квартиру.

Комната, в которую она отвела Генри, была маленькой и мрачной, с крошечным окном, выходящим на грязный двор. Полы покрыты дешевым линолеумом.

— Здесь неказисто, но удобно,  — коротко сказала Марджори.  — Всех, кто вам понадобится, можно вызвать по телефону. На столе есть список номеров внутреннего коммутатора. Если я буду нужна вам, я у себя.  — И прежде чем Генри смог поблагодарить ее, она исчезла.

Он сел за стол, раскрыл записную книжку и стал изучать свои записи. Затем позвонил сержанту, распорядился освободить из заточения сотрудников редакции и попросил прислать к себе Эрни Дженкинса.

— Его, кажется, еще нет. А остальных, стало быть, можно выпустить?  — проворчал сержант.  — Ну, ну. Такого вы еще не видывали, сэр.

Вскоре Генри услышал гул голосов, докатившийся до него, подобно волне прилива. Пронзительные, возбужденные женские голоса — писк, восклицания, хихиканье. На площадке четвертого этажа шум достиг апогея, затем волна прибоя разделилась на потоки, хлынувшие по отделам. Самый шумный из них бурлил возле отдела мод. Эрнест Дженкинс все еще не появлялся, и Генри высунулся в коридор. Первая, кого он увидел, была племянница его жены — Вероника Спенс. Она входила в дверь отдела мод вместе со стройной, хорошенькой девушкой в сером фланелевом костюме. Обе громко, возбужденно щебетали.

— Вероника!  — окликнул Генри.

Девушка обернулась.

— Дядя Генри!  — воскликнула она.  — Так это правда, слышишь, Бетти, значит, правда, если дядя Генри здесь!  — она бросилась ему на шею.  — Господи, я так перепугалась, когда нас заперли внизу. Как я рада, что ты здесь!

Генри решительно стряхнул руки племянницы. Коридор заполнила толпа самых элегантных женщин, каких ему когда-либо приходилось видеть. Они говорили все одновременно:

— Мало ли, что хочет Тетушка. Макеты…

— Подумать только — Элен! А я всегда…

— Эти полицейские и за людей нас не считают… Как нужно одеться для допроса? Мне кажется, хорошо одетый подозреваемый привлекает к себе…

— Сегодня днем мне нужны только ярко-красный «ягуар» и две овчарки…

— Кто же будет делать номер? Мы с Элен должны были…

— Ах, дорогая, я не позволю зарубить норку. Я прямо заявила Тетушке…

Генри спросил у племянницы резче, чем собирался:

— Что ты здесь делаешь, Ронни?

— Как что? Работаю,  — ответила она.  — Сперва пересъемка для миссис Мастерс. Потом — хлопчатобумажные платья для Бет. Это Бет Конноли, редактор отдела «Стиль молодых».

— Здравствуйте, мистер Тиббет!  — Бет Конноли сморщила носик.  — Боюсь, что вы попали к нам в неудачный день. Сегодня у нас сущее столпотворение.  — Бет пленительно улыбнулась, и у Генри сразу испортилось настроение. Дьявольски трудно, наверно, вести расследование, когда имеешь дело с такими очаровательными, но легкомысленными созданиями. В этот момент Бет Конноли, повернувшись к высокой блондинке, принялась отдавать распоряжения:

— Мэрилин, сейчас же позвоните фирме «Барри-мода» и отмените заказ на белые кружева. Достаньте побольше золотых браслетов и несколько ниток речного жемчуга. Для Вероники нужны синие лакированные туфли. Сообщите в студию, что мы начнем после полудня. И чтобы к этому времени все манекенщицы были на месте!  — Тут она снова обернулась к Генри:

— Извините, мне нужно было распорядиться перед сеансом.

Генри устыдился своего поспешного суждения. Похоже, что эта девушка настоящий специалист в своем деле. И отнюдь не легкомысленное существо, как ему подумалось вначале. Он спросил:

— Могу я забрать на несколько минут Веронику?

— Пожалуйста. Она мне не понадобится до полудня.  — И, улыбнувшись, Бет удалилась в отдел мод.

В убогом кабинетике Генри и его племянница сели друг против друга за стол.

— Дядя Генри, это правда? Ее убили?

— Боюсь, что да.

— Убийство? У нас в «Стиле»?  — Глаза у девушки стали огромными, как блюдца.

— Нам еще ничего не удалось установить окончательно,  — сдержанно заметил Генри.  — Кстати, Ронни, ты могла бы мне помочь… Ты всех тут знаешь?

— Нет, не всех. Я знаю только Бет, мисс Мастерс, ну и Майкла.

— Майкла Хили, фотографа?

— Ага. Мы все вместе были в Париже… Да и еще, конечно. Тетушку. Но его все знают.

— Тетушка? Кто это?

— Патрик Уэлш, художественный редактор. Он душенька. Все величают его Тетушкой.., конечно, за глаза. Он так орет на всех,  — добавила Вероника.

— Успел в этом убедиться,  — с чувством отозвался Генри и поглядел в свои записи:

— А знаешь ты его помощника, Дональда Маккея?

К удивлению Генри, Вероника покраснела.

— Да,  — ответила она смущенно и принялась сосредоточенно разглядывать острые носы своих туфель.

Зазвонил телефон, и Генри поднял трубку.

— Эрнест Дженкинс пришел,  — усталым голосом доложил сержант.

— Пришлите его ко мне,  — приказал Генри. И, повесив трубку, обратился к Веронике:

— Мне надо срочно поговорить с этим малым. Увидимся позже. Ты идешь в студию к двенадцати?

— Нет, к половине двенадцатого. Мне еще нужно успеть положить грим.

— По-моему, на тебе и так уже достаточно грима,  — сухо заметил Генри.

Вероника снисходительно улыбнулась.

— В Париже все девушки были с мертвенно-белыми лицами, а глаза подведены черным. Губная помада коричневая, а контуры губ тоже черные. Я привезла с собой немного этой помады.

— Если ты думаешь, что это сделает тебя более привлекательной… — брюзгливо начал Генри, но спохватился и решил не продолжать. Впрочем, продолжать и не пришлось — за дверью снова разразился скандал. Сперва кто-то постучал в кабинет. Не успел Генри сказать: «Войдите!», как прогремел рев Патрика:

— Олуэн! Что вы затеяли, черт вас возьми? Звучный низкий женский голос ответил:

— Я собираюсь повидать инспектора и рассказать ему…

— Будь я проклят, если вы ему хоть что-нибудь расскажете.

— Войдите!  — крикнул Генри.

Дверь приоткрылась, но ее тут же захлопнули.

— Пустите меня, нахал!  — Голос женщины стал тонким, в нем слышались слезы.  — Пустите, говорю вам. Я все равно войду.

— Что вы делаете, идиотка! Поймите…

— Ой, больно!

Дверь снова приоткрылась и захлопнулась. Спор тем временем привлек всеобщее внимание, распахнулись все двери, в коридоре громко зазвучали голоса — сердитые, возбужденные, успокаивающие.

— Кажется,  — заметил Генри,  — мне пора выяснить, что там творится. Посиди-ка здесь.

Он взялся за ручку и изо всех сил толкнул дверь. С помощью Олуэн ему удалось пересилить Патрика. Дверь распахнулась, и Олуэн Пайпер буквально упала к его ногам. За ней виднелся разъяренный Патрик, позади мелькали чьи-то лица, раздавались голоса. В их смутном гуле Генри различил сопрано с аристократическими модуляциями:

— Она спятила! Остановите ее. Тетушка! Я не могу… Другой голос, который он смог различить, принадлежал молодому мужчине, судя по выговору, жителю предместья.

— Сержант велел мне прийти, велел прийти, говорю вам…

— Что здесь происходит?  — грозно спросил Генри.

— Эта сумасшедшая девчонка решила сделать из себя посмешище, а я хочу ей помешать. Вот и все!  — буркнул Патрик.

— А я хочу, чтобы вы не вмешивались в чужие дела,  — сказал Генри, помогая Олуэн подняться.  — Вы, вероятно, мисс Пайпер, редактор отдела искусств?

— Да,  — ответила она с вызовом.

Генри всмотрелся в нее внимательнее: серьезное молодое лицо, слегка съехавшие в драке набок очки, коренастая фигура и полное отсутствие шика. Он заметил также, что Олуэн плакала и вот-вот заплачет опять.

— Вы должны позволить мне поговорить с вами, инспектор,  — взмолилась Олуэн, хватая его за руку.

— Олуэн!  — не унимался Патрик.  — Я вас предупреждаю! Если вы.., хоть одно слово…

— Мистер Уэлш!  — повернулся к нему Генри.  — Вы ведь даже еще не знаете, что хочет сообщить мне мисс Пайпер.

— Знаю — целый ворох идиотского вранья.

— Ничего подобного!  — крикнула Олуэн.  — Это вовсе не вранье!

— Я должен выслушать мисс Пайпер,  — решительно заявил Генри.  — Мистер Уэлш, если вы не удалитесь, мне придется позвать своих людей и вывести вас силой. Эрнест Дженкинс здесь?

— Вот он я,  — певуче отозвался парень из предместья.  — Сержант велел мне…

— Знаю, знаю. Мне очень жаль, но вам придется подождать. Побудьте в темной комнате, пока я вас не вызову. Всех остальных попрошу РАЗОЙТИСЬ!

Патрик немного помедлил, пристально вглядываясь в лицо инспектора. Он угрожающе наклонил голову, словно и впрямь хотел броситься на Генри с кулаками. Затем, поборов себя, Патрик поднял голову:

— Я вас предупредил, теперь не жалуйтесь! С этими словами он резко повернулся и ушел. Разошлись по своим комнатам и остальные, молчаливо, покорно. Генри вернулся к себе.

— Ронни?  — окликнул он.

Но его племянницы там уже не было.

### Глава 4

Олуэн Пайпер села и залилась слезами. Генри стало жаль девушку, он предложил ей носовой платок. Но та решительно покачала темноволосой головой и из довольно потрепанной сумки достала свой платочек.

— Ну как вы, успокоились? Можете разговаривать?

— Да,  — не очень уверенно ответила Олуэн.

— Для вас это, должно быть, страшный удар. Вы ведь снимали квартиру вместе с мисс Пэнкхерст?

Олуэн молча кивнула.

— Вы ладили с ней?

— Да. Во всяком случае, до тех пор, пока Майкл… — запинаясь, выговорила Олуэн и снова заплакала.

— Почему вы так стремились повидать меня? Что вы хотели мне рассказать?

Не услышав в ответ ничего, кроме всхлипываний и рыданий. Генри добавил:

— Послушайте, мисс Пайпер, я уже все знаю о романе Майкла Хили и Элен.

Для Олуэн это известие оказалось полнейшей неожиданностью. Она тотчас перестала плакать и глянула на Генри, широко раскрыв глаза:

— Все знаете? Откуда?

— Неважно… Не знаю я лишь одного — имеет ли это какое-либо отношение к ее гибели?

— Конечно, да!  — не задумываясь, выпалила Олуэн.  — Он погубил ее! Он ее просто убил! Элен была в отчаянии. Я слышала, как она говорила, что покончит с собой…

— Ваша подруга Элен и не собиралась кончать с собой,  — сказал Генри.  — Она была убита.

— Убита?  — запинаясь, повторила Олуэн.  — О нет, нет.., этого не может быть. Кто мог ее убить?

— Это я и хочу узнать… А теперь, будьте добры, расскажите мне все, что вам известно об Элен и Майкле Хили.

— Это началось месяцев шесть назад. Элен вдруг стала уходить по вечерам, а куда — не говорила. Раньше она так не делала. Я не сразу обратила на это внимание, ведь по роду своей работы я вечерами обычно в театре. Но дальше больше… Я.., я очень переживала. Я ведь просто обожала Элен, мы так дружили.

— Она намного старше вас, не так ли?

— Да, больше чем на десять лет. Но это не имело значения. Она была удивительным человеком… Пока не началось все это.

— Когда она познакомилась с Майклом Хили?

— Самое смешное, что она знала Майкла и Терезу очень давно — гораздо раньше, чем меня. И сперва, когда я ее спрашивала, где она пропадает вечерами, Элен отвечала, что ужинает у них. Мне было немного обидно, я чувствовала себя одинокой, брошенной, но ни о чем, таком я не подозревала. Только злилась, что эта парочка так завладела Элен. Потом однажды вечером, когда предполагалось, что Элен у них, я встретила в театре Терезу. Тогда я поняла, что Элен где-то с Майклом,  — Олуэн шмыгнула носом.  — Когда она вернулась домой, я спросила ее как бы между прочим: «Ну как там Тереза?» Элен ответила: «Да ничего, мы втроем отлично поболтали». Это было ужасно: я поняла, как давно она меня обманывает.

— Знала ли миссис Хили.., э.., мисс Мастерс о том, что происходит?

— Я.., не уверена. Иногда мне казалось, не может не знать, а иногда, когда я видела, как они дружелюбно говорят друг с другом, я не могла себе представить… — Олуэн замолчала и снова высморкалась.  — Вы не знаете, инспектор, какая Элен замечательная. Если она не оставила записки, то это, верно, потому, что не хотела огорчать Терезу.

— Я чувствую, мисс Пайпер,  — сказал Генри,  — что все слухи об Элен и Майкле, которые витают по редакции, исходят от вас. Олуэн и не пыталась этого отрицать.

— А чего ради мне молчать? Я считала, что Тереза должна обо всем узнать и положить этим встречам конец. Но не могла же я прямо подойти к ней и все выложить? Мне кажется, она так и осталась в неведении. Впрочем, теперь это уже неважно… Если бы вы знали, как это было ужасно.

— Что именно?

— Видеть Элен в таком отчаянии. Весь последний месяц она так страдала! Майкл к ней охладел, я сразу поняла.

Генри отметил, что Олуэн отбросила его предположение об убийстве, как совершенно невозможное. Он поймал себя на том, что и сам стал раздумывать: а не самоубийство ли это? Но даже если самоубийство, случаи вовсе не такой простой, каким он кажется на первый взгляд.

А Олуэн снова завела:

— Я еще не рассказала вам самого худшего. Доктор все равно это обнаружит…

— Элен была беременна?

Олуэн кивнула с несчастным видом.

— Еще кто-нибудь знает об этом?

— Да, она рассказывала одному человеку. Не Майклу, кому-то другому. То есть Майклу, я полагаю, она тоже сказала. Но не ему одному. А мне она так и не сказала ничего!  — в отчаянии крикнула Олуэн.

— Тогда откуда же вы это знаете?

— Вчера Элен рано ушла из редакции,  — начала объяснять Олуэн,  — сразу же после ленча. Ей ведь предстояло работать всю ночь. Я забежала домой переодеться перед театром, а она с кем-то разговаривала по телефону. И я услышала: «Доктор говорит, что это точно. Не знаю, что делать. Он никогда ее не оставит — вы это знаете не хуже, чем я. Я бы хотела умереть!» Потом она услышала, что я пришла, и быстро повесила трубку. Я стала спрашивать, все ли у нее в порядке, но она лишь улыбнулась и сказала: «Все хорошо, только вот насморк совсем замучил». Потом ушла в редакцию, а сегодня прихожу, и говорят…

Увидев, что она вот-вот снова заплачет, Генри поспешно спросил:

— Когда вы видели ее в последний раз? Ведь вы заходили в редакцию вечером?

— Заходила. Я видела ее мельком: попрощалась с ней, когда шла к лифту. Ее дверь была приоткрыта. Но я не стала ей мешать. Никто не смел беспокоить ее во время работы.

— В котором часу это было?

— Честное слово, не знаю… Что-то поздно. Наверно, после трех. Все остальные уже испарились.

— Стало быть, после трех Элен еще была жива… А вы не заметили, термос стоял в ее комнате?

— Нет, его не было. Я даже подумала, куда он делся? Ведь когда Элен сидит с ночной работой, термос всегда перед ней на столе.

— Как вы добрались до дому в такое позднее время?

— Пешком.

— Вы шли пешком до Кенсингтона под таким дождем?

— Мне хотелось собраться с мыслями,  — просто ответила Олуэн.  — В театре я почти забыла об Элен. А когда я ее увидела, все снова ожило. Я шла и думала, чем ей помочь…

— Мисс Пайпер, а как вы попали в редакцию после спектакля? Разве парадные двери не были уже заперты?

— О, у меня есть свой ключ.  — Олуэн пошарила в сумке и достала большой блестящий ключ.  — Вот он. Я ведь часто бываю здесь в неурочное время.

— А у кого еще есть такие ключи?

Олуэн подумала.

— У мисс Френч, у Терезы, Патрика и мисс Филд. И у Элен был свой.

— Ну что ж,  — заключил Генри,  — спасибо, что вы мне все это рассказали. Но больше пока никому не рассказывайте. Идет?  — Он ободряюще ей улыбнулся:

— Представляю себе, как вам тяжело.

— Со мной все будет в порядке.

Она встала. Генри бросилось в глаза, как сочеталась в ней ранимость юности и твердость волевой натуры. Такая девушка способна не только глубоко чувствовать, в ней ощущается и душевная сила.

— Можно будет как-нибудь взглянуть на вашу квартиру?  — спросил он.  — Ну, скажем, нынче вечером?

— Я буду дома от пяти и до театра.

Олуэн записала твердым аккуратным почерком номер своего телефона и вышла. Генри вызвал к себе Эрнеста Дженкинса. Последний оказался долговязым, щуплым юношей с резкими и комичными чертами лица. Он весело подтвердил: да, он один из лаборантов «Стиля». Да, именно он дежурил вчера вечером и помогал Майклу Хили.

— Не скажу, чтоб у меня, было много работы. Мистер Хили любит сам печатать свои снимки и даже не пускает никого к себе в лабораторию.

Эрни также подтвердил, что в половине двенадцатого он заварил в термосе чай для Элен. Но в кабинет к ней его не отнес. Майкл Хили рассердился, что из-за какого-то чая Эрни бросил отпечаток, который нужно было ослабить, и велел ему снова взяться за работу.

Слово «ослабить» прозвучало для Генри как удар колокола.

— Что значит «ослабить»?

— Сделать фотографию светлей,  — пояснил Эрни.

— Для этого вы используете циан?

— Ага…

— Сколько же еще его оставалось?

— Больше полбутылки,  — без колебания ответил Эрни.

— А каким образом вы достаете из шкафа циан?

— Ключи обычно у Фреда — старшего лаборанта. Он выдает нам под расписку то, что мы просим. Но вчера готовили парижский выпуск, понимаете…

— И у кого же были ключи?

— У мистера Хили. Это значит, что все шкафы были открыты, а я просто брал, что нужно.

— И, уходя, он не запер их?

— Не знаю.., он отослал меня домой часов в двенадцать, а сам еще оставался.

— Как вы выбрались из здания? У вас есть ключ?

— У меня? Откуда, черт возьми? А выбраться проще простого: изнутри эти замки открываются, а потом надо просто захлопнуть дверь.

— Спасибо, Эрни. Пока все. Но вы мне можете еще понадобиться.

— Я буду в лаборатории, начальник,  — беззаботно бросил Эрни и исчез. Оставшись один, Генри попытался собраться с мыслями. Это удалось ему не сразу. Генри вынужден был признаться себе, что в такой атмосфере бурных страстей и пылких темпераментов ему не всегда удается вести расследование по намеченному пути. На чем-то нужно было сосредоточиться. Он позвонил сержанту и попросил принести сумочку умершей. Сержант сообщил, что сумочку тщательно исследовали, но так же, как и на термосе, не обнаружили на ней ничьих отпечатков пальцев, кроме самой владелицы. А на бутылочке с цианистым калием и вовсе не было отпечатков.

Содержимое сумочки тоже не представляло собой ничего интересного. Позолоченная пудреница, дорогая губная помада, два грязных носовых платка и два чистых, расческа, авторучка и три ключа на кольце — один в точности такой, как тот, который инспектор видел у Олуэн. В кошельке свиной кожи восемь фунтов и немного мелочи. Там же корешки нескольких театральных билетов, квитанция на пару туфель, несколько визитных карточек и неиспользованный обратный билет Хиндхерст (графство Сур-рей) — Лондон. А в маленькой коробочке слоновой кости хранились красивые визитные карточки самой Элен — такие же, как та, что на двери ее кабинета. Была еще маленькая записная книжка-календарик. Генри обрадовался было, но, к его разочарованию, в книжечке были указаны лишь деловые встречи. Две записи все же привлекли его внимание. Одна, сделанная месяц назад, а другая лишь вчера. Каждая запись состояла из одного слова: «Доктор». Генри снова взглянул на железнодорожный билет. Дата совпадала с днем первого визита к доктору — в субботу. Это была уже какая-то ниточка, но, если вспомнить, что ему сказала Олуэн, все, к сожалению, понятно и так. Генри вздохнул, снова сложил вещи в сумочку и послал за Терезой Мастерс.

Тереза вошла спокойно, и как только она произнесла: «Здравствуйте, инспектор»,  — Генри тотчас узнал тот надменный, аристократический голос, который слышал ранее в коридоре.

С первого же взгляда Генри понял: Тереза и в самом деле обладает тем, что Марджори Френч определила как «чувство моды». Он не сразу сообразил, что Тереза не так уж красива. Она выглядела необыкновенно эффектно. Высокая, с фигурой манекенщицы, в прямом платье из алого джерси, казавшемся совсем простеньким, но на самом деле очень хорошо скроенном и сшитом. На шее десяток золотых цепочек разной толщины, на худощавом запястье столько же золотых браслетов. Ее крашеные светлые волосы изящно причесаны, грим безупречен.

Она села, скрестив красивые ноги.

— Можно закурить, инспектор?

— Прошу вас.

Из огромной сумки крокодиловой кожи Тереза извлекла золотой портсигар. Изысканная, очень «породистая», с нервными, немного порывистыми движениями, она напоминала ему норовистую скаковую лошадку чистых кровей.

И Генри осторожно перевел ее через первые препятствия. О предыдущем вечере она рассказала то, что он уже знал. Готовили парижский выпуск, затем появился Горинг, пригласил всех к себе выпить шампанского, после чего их всех доставили домой. Тереза не отрицала, что в течение вечера несколько раз заходила в лабораторию к Майклу. Термос она видела, он стоял в кладовой.

— Между прочим, инспектор,  — добавила она,  — мы с Майклом можем забрать наши чемоданы?

— Да, пожалуйста,  — Генри глубоко вздохнул, прежде чем отважился затронуть щекотливую тему.  — Вы и ваш муж были очень дружны с мисс Пэнкхерст?

— Да. Мы оба с ней дружили,  — ответила она без колебаний. Затем добавила:

— Особенно, конечно, Майкл.  — Тереза задумалась на минутку.  — Не знаю, что вам тут рассказывала Олуэн Пайпер… — Генри предпочел промолчать, и Тереза быстро продолжала:

— Относительно Элен в Майкла тут ходили разные глупые слухи. Что-то, может быть, дошло и до вас. Но это неправда! Или почти неправда. Я ведь дурочка, это всякий скажет. А Элен такая умная и образованная. У нее было много общего с Майклом. Они часто ужинали вместе. Ходили в театры и на концерты. Может быть, между ними и был небольшой флирт… Только это совершенно неважно. В маленьких мирках, таких, как наш, вечно все преувеличивают. Мой брак вполне счастливый. И Элен всегда была моим другом.  — Она говорила короткими отрывистыми фразами. Паузы между ними походили на восклицательные знаки.

— Если вы ее так близко знали, не могли бы вы рассказать мне подробнее о ее личной жизни, друзьях…

Терезу эта просьба слегка озадачила.

— По-моему, вне стен редакции у Элен не было друзей. Тетушка, то есть мистер Уэлш, ее давний поклонник, он очень комично за ней ухаживал. Ну и еще, конечно, Олуэн, она боготворила ее как школьница.

— Мне кажется,  — они не так уж подходили друг к другу, чтобы снимать вместе одну квартиру.

— Вы правы. Но у Элен добрая душа… Олуэн поступила к нам всего год назад. Прямо с университетской скамьи. Ей негде было жить. Она ютилась в какой-то кошмарной гостинице и никого не знала в Лондоне. Как раз в то время вышла замуж сестра Элен и уехала в Австралию, Вот Элен и пожалела Олуэн, уступила ей комнату. Сначала на время, пока Олуэн себе что-нибудь не подыщет. Потом Олуэн упросила Элен разрешить ей остаться. Сердце у Элен доброе, к тому же ей, конечно, трудновато было платить одной за всю квартиру. Так и вышло…

— Не приходило ли вам в голову, мисс Мастерс,  — внезапно спросил Генри,  — что Элен могла покончить с собой?

Наступило гробовое молчание. Было совершенно ясно, что вопрос застал Терезу врасплох. Генри показалось, что ее колебания вызваны стремлением найти ответ недипломатичнее, а не желанием точней ответить на вопрос.

Наконец она решилась:

— Откровенно говоря, такой мысли у меня не было. Ведь все так уверены, что ее… — Тереза запнулась.  — Но, когда вы спросили… Мне кажется, что это могло быть. Люди ведь иногда кончают с собой по самым неожиданным причинам, верно? Если вы считаете, что она…

— Нет, нет, я ничего не утверждаю. Я слышал, что в последнее время она была очень нервна и расстроена. Вы ничего такого не замечали?

— Мне кажется, она просто переутомилась…

— А не могло так случиться,  — настойчиво продолжал Генри,  — что ее дружба с вашим мужем стала более тесной, чем вам кажется, и это как-то беспокоило, угнетало ее?

— Что ж, вполне возможно,  — согласилась Тереза. Она, кажется, вздохнула с облегчением, что-то наконец решив.  — Конечно, Майкл тут ни при чем. Откуда он мог знать? Элен такая сдержанная… Она действительно была встревожена… Да, вот теперь после ваших слов я поняла, что именно так все и было.

Генри взглянул на нее чуть скептически. Уже не в первый раз за это утро у него возникло ощущение, что существует некий заговор, цель которого скрыть от него какие-то щекотливые обстоятельства. Патрик выдал себя сразу: он не умел хитрить. Марджори Френч проделала все более тонко. Тереза Мастерс не умела импровизировать, когда ее застигали врасплох. Теперь предстояло решить, кого из троих легче заставить сказать правду… Но Генри предпочел не торопить события. Ему еще предстоял разговор с Майклом Хили.

***

Эмми озабоченно взглянула на свою красотку племянницу.

— Мне не нравится, Ронни, что ты в этом замешана.

— А дядя Генри говорит, что я могу помочь.

— Зря он это,  — рассердилась Эмми.  — Ты должна держаться подальше от таких дел. Пусть убийствами занимается Генри — это его обязанность.

— Но неужели вы не понимаете, тетя? Все знают, кто такой дядя Генри. Тот, кому нужно что-то скрыть, будет с ним настороже и ни за что себя не выдаст. А я кто? Просто букашка! Кому придет в голову осторожничать со мной? Вот я и смогу узнать множество вещей, которые от него скроют.

— Ну вряд ли. Теперь все уже, наверное, знают, что Генри твой дядя.

— Никто не знает. Только Бет. А она обещала никому не говорить ни слова. Бет просто ангел.

— Может быть, и ангел, но болтливый… Я не хочу, чтобы ты играла в детективы. Никакой романтики в этом нет — это грязь и мерзость. Лезть в эти дела опасно. Представляю себе, что скажет твоя мать.

— Притворится, что она в ужасе, а сама будет с нетерпением ждать свежих новостей,  — с жестокой прямотой отрезала Вероника. Она взглянула на часы.  — О, я должна бежать. Мой сеанс в двенадцать. Я загляну сегодня вечером и сообщу дяде Генри все, что мне удастся выяснить.

— Мы, конечно, будем счастливы тебя видеть, дорогая, но…

— Представляете себе заголовки?  — весело спросила Вероника.  — «Манекенщица раскрывает загадочное убийство» или: «Без нее мы попали бы в тупик!» — заявил старший инспектор Тиббет из Скотланд-Ярда».

Ну пока!

***

К тому времени, когда инспектор закончил беседу со швейцаром Элфом Сэмсоном, из которой не узнал ничего нового, часы в редакции показывали десять минут первого. Генри набрал номер студии, и Эрни предупредил, что у мистера Хили сейчас сеанс и его нельзя беспокоить.

— Ну хорошо,  — миролюбиво согласился Тиббет.  — Я сам зайду к вам в студию.

— Но мистер Хили будет недоволен… — не сдавался Эрни. Студия помещалась в огромном, как амбар, зале с высоченным потолком. В зале было темно, только небольшая площадка возле стены залита ярким светом. Там, на фоне экрана, обтянутого мятой серебряной бумагой, стояла девушка, в которой Генри не без труда узнал свою племянницу Веронику. Ее загорелое лицо было покрыто толстым слоем белого грима, а глаза резко и отчетливо подведены темно-коричневым карандашом. И, как она и грозилась, такой же темно-коричневой краской были намазаны губы. На ней было длинное черное платье, множество бриллиантов, и выглядела она на добрых десять лет старше. Но, что самое ужасное, в правой руке она держала тонкую цепочку, прикрепленную к ошейнику живого гепарда, большого и опасного на вид. Хищник явно пребывал в скверном расположении духа.

Лицом к Веронике стоял высокий, худощавый человек без пиджака. Он сосредоточенно наклонился к укрепленной на треноге фотокамере. В полутьме Генри разглядел еще две женские фигуры. Он узнал Бет Конноли и Терезу Мастерс.

Не поднимая головы, худощавый мужчина спросил:

— Какое расстояние, Эрни?

Эрни вынырнул из темноты, держа в руках складной метр. Опасливо приблизившись к Веронике и гепарду, он ткнул метром чуть не в нос девушке.

— Метр пятьдесят шесть.

— А до гепарда?

Эрни осторожно вытянул руку и дотронулся метром до звериного носа. Гепарду это не понравилось. Он присел и зарычал. Эрни как лягушка отпрыгнул в тень, Тереза вскрикнула. Лишь Вероника и бровью не повела. Раздосадованный фотограф поднял голову и увидел Генри.

— А, вот и вы наконец!  — сердито бросил он.  — Ради бога, сделайте что-нибудь с вашим зверем!

— Но это же не мой…

Фотограф не стал слушать.

— Эрни!  — рявкнул он.  — Заставьте чертову зверюгу подойти к камере.

— Боязно, мистер Хили,  — жалобно донеслось из темноты.

— Встань, миленький! Ну-ну!  — ласково попросила Вероника. Не меняя позы, она носком атласной туфельки легонько ткнула зверя в бок. Гепард перевернулся на спину и замурлыкал как кошка.

***

— Великолепно!  — крикнул Майкл.  — Стойте так. Чуть улыбнуться. Голову немного влево… Вот так! Хорошо! Потрясающе! Ну-ка ткните его еще разок!  — Камера щелкала, как телетайп.

Вероника снова вытянула ногу и коснулась носком гепарда. На этот раз зверь, видимо, устал. К тому же ему было жарко из-за направленных на него прожекторов, и он затих.

— Оставьте этого лентяя в покое,  — сказал Майкл.  — Сейчас, пока все тихо, я хотя бы могу перезарядить аппарат. Там должно быть несколько отличных снимков.  — Он снова обернулся к Генри.  — В следующей серии ваш зверь должен стоять. Умеет он стоять на задних лапах?


Появление запыхавшегося краснолицего человечка в вельветовых брюках и в грязном зеленом свитере избавило Генри от необходимости отвечать на этот вопрос. В руках у вошедшего был старый рюкзак.

— Ну как моя Красотка?  — Он хлопнулся на колени около гепарда, который громко засопел.  — Надеюсь, девочка вела себя пристойно? В последнее время она что-то капризничала. Запор был, потеряла аппетит… — Он извлек из рюкзака непривлекательного вида кость.  — Кто хочет косточку? Кто косточку скушает?  — Гепард сморщил нос, лениво потянулся, потом сел и начал громко глодать кость.  — Ну вот!  — гордо произнес краснолицый.  — Вы не поверите, внизу стоит полисмен. Наверное, Красотку провели черным ходом. А я сунулся через парадный — не пускают. Никак не мог этому «бобби» втолковать, что я ищу своего гепарда, которого тут фотографируют.

Генри, представив себе его объяснение с сержантом, не мог удержаться от улыбки. Но упоминание о черном ходе заинтересовало его, и он заметил себе: это надо выяснить.

— Она была просто золотко,  — похвалила Вероника Красотку.  — Да, миленькая?  — И наклонилась, чтобы пощекотать гепардиху за ухом.

— Я очень рад,  — оживился владелец Красотки.  — Но на вашем месте я бы этого не делал, мисс!

Вернулся Эрни с перезаряженной камерой.

— Добро!  — кивнул Майкл.  — Начнем… Вероника, передвиньтесь-ка чуточку вправо!

— Вам придется переносить меня,  — весело отозвалась Вероника и засеменила в сторону маленькими шажками. Генри увидел: черное платье потому так плотно облегает ее, что стянуто на спине большими скрепками. Из-за них-то Вероника и не могла свободно двигаться.

— Хорошо!  — крикнул Майкл.  — Теперь мне нужно, чтобы гепард стоял на задних лапах, как геральдический зверь, и глядел влево.

— Можно попробовать,  — с сомнением согласился зеленый свитер. Генри придерживал шаткую стремянку, зеленый свитер, взгромоздившись на верхнюю ступеньку, протягивал Красотке кость. Тереза держала продернутую сквозь шлейф платья нитку и по указанию Майкла время от времени тянула за нее. Эрни, стоя на стуле, выставил перед собой экран, обтянутый серебряной бумагой, и подсвечивал бледное лицо Вероники.

Это была странная и смешная сцена. Но камера видела и фиксировала только великолепного зверя, взвившегося на дыбы, гордую, бледную красавицу, в плотно облегающем ее платье с завернувшимся от ветра шлейфом, и серебристое, как лунный свет, сияние.

Таков был один из лучших снимков года.

Когда все закончили и Вероника вместе с Бет и Терезой скрылась в костюмерной. Генри подошел к фотографу.

— Не сможете ли уделить мне минутку, мистер Хили?

— Если вы по поводу гепарда,  — сказал Майкл и отер лоб платком,  — то обратитесь к мисс Филд. Это она им занимается.

— Гепарда я вижу впервые. Я из Скотланд-Ярда.

— Так, значит, вы насчет Элен,  — не удивился Майкл.  — Но сейчас нам, поговорить не удастся — сеанс в самом разгаре.

— Нам достаточно пяти минут,  — не сдавался Генри. Майкл внимательно разглядывал кончик сигареты.

— Это официальный допрос?

— С одной стороны — да, поскольку все, что вы мне расскажете, я могу использовать так, как найду нужным. Но в то же время и неофициальный, поскольку протокола никто не ведет и вам не нужно подписывать свои показания.

— Ясно. Что же вам рассказать? Элен была удивительный человек,  — медленно начал Майкл.  — На вид она казалась решительной, сильной. А на самом деле была ранима как девочка-школьница. Очень глубоко переживала все. Ее легко было обидеть, даже не желая того. Она не стала бы кричать, и плакать, и швыряться всем, что под руку попадет, как делает Тереза. Все чувства были наглухо закупорены в ней и редко прорывались наружу. До вас уже, наверно, дошли слухи относительно меня и Элен. Они сильно преувеличены. Мы были добрыми друзьями, не больше.

— Но вы, конечно, знали,  — тихо сказал Генри,  — что она беременна? Майкл Хили был потрясен. Он вскочил, как ошпаренный, уронив сигарету.

— Это.., это невозможно!  — вскрикнул он.  — Это ложь! Не могло этого быть!

— Было,  — сказал Генри.

— Боже мой!  — прошептал Майкл и побледнел.  — Не могу поверить… Хотя да.., возможно. Мне и в голову не приходило. Какой ужас!

— Как видите,  — заметил Генри,  — вы не сможете убедить меня, что ваши отношения не зашли далеко…

Майкл, казалось, его не слышал. Он снова сел и задумался, медленно покачивая головой и как бы пытаясь усвоить то, что он сейчас услышал.

— Я вижу, она не сказала вам?  — продолжал Генри.

— Мне? Конечно, нет.., то есть.., в общем, нет. Бедная Элен!

— И вы теперь не станете отрицать, что были ее любовником? Майкл жалко улыбнулся и сказал:

— Похоже, в этом нет смысла?

— Наконец-то мы хоть что-то выяснили,  — заметил Генри.  — Теперь скажите, верно ли, что в последнее время вы охладели к ней и хотели порвать…

— Там нечего было рвать.

— Послушайте, мистер Хили, после того, как вы только что признали…

— Я думаю, она относилась к этому серьезнее, чем я,  — беспомощно промямлил Майкл.

Генри не стал углубляться в подробности.

— Расскажите мне о циане и о ключах от шкафов в темной комнате. Вы вчера их взяли на свою ответственность, верно?

— Да,  — ответил Майкл.

— И вы ушли домой, оставив шкафы незапертыми? Довольно легкомысленно, не правда ли?

— Дорогой инспектор,  — с легкой иронией ответил Майкл.  — Если бы вам приходилось делать этот выпуск…

Генри не стал спорить.

— Когда вы в последний раз видели бутылочку с цианом?  — спросил он.

— Примерно около полуночи я велел Эрни ослабить отпечаток. Наверное, тогда Эрни и брал бутылку.

— А сами вы когда ее видели?

— Сам я ее не видел.

— И не знаете, сколько циана там было?

— Понятия не имею,  — Майкл бросил окурок и встал.  — Пора работать,  — произнес он с явным облегчением.

Генри повернулся и увидел выходившую из костюмерной Веронику. Происшедшая с ней перемена была поразительной. Претенциозный белый грим исчез, и в своем полосатом ситцевом платьице она снова стала простодушной и милой молоденькой деревенской красоткой.

Проходя мимо Генри, Вероника слегка подтолкнула его, прошептав:

— Увидимся вечером,  — и заняла свое место на освещенной площадке.

— Почему, черт подери, весь день льет дождь?  — жаловался Майкл.  — Это надо бы снимать на воздухе, на фоне пруда с утками. Бет, вы не можете достать теленка и калитку?  — Бет мягко, но решительно отказалась.  — Но мне необходимо какое-нибудь животное. Может быть, котенок? Это мысль — пусть мне сейчас же его привезут: совсем маленького — слышите, Бет,  — пушистого и предпочтительно серого. Рассыплем по полу цветы, а среди них будет лежать Вероника, держа в руках котенка. Ну как?

Вернувшись в свою комнату. Генри услышал звонок и взял трубку.

— Инспектор Тиббет? Это Годфри Горинг. Как подвигается работа?

— Медленно, но верно.

— Вот и отлично. А я хотел вам предложить позавтракать со мной в «Оранжери» — это через дорогу. Там мы смогли бы спокойно поговорить.

— Спасибо,  — согласился Генри.  — Буду рад.

— Встретимся минут через десять,  — сказал Горинг и повесил трубку. Но тут же телефон зазвенел снова. На этот раз звонил угрюмый полицейский врач.

— У меня есть кое-какие новости для вас, Тиббет,  — сообщил он уныло.

— Знаю, что есть,  — не удивился Генри.

— Это несомненно отравление цианом. И так же точно установлено, что яд добавлен в чай. Время смерти — от 4-х до 5.30 утра. Покойной было около тридцати трех лет, она достаточно упитанная и…

— Не тяните, док,  — перебил Генри.  — Я уже знаю.

— О чем именно?

— Она была беременна.

— Беременна? Как это, черт возьми, беременна?  — с неожиданным одушевлением вскрикнул флегматик доктор. Генри оторопел.

— А что?.. Она разве не…

Доктор рассмеялся, чего, наверно, уже год не делал.

— Какое там беременна, мой милый Тиббет, она была девственницей! Так-то!

Доктор снова хмыкнул, повесил трубку, а изумленный Генри долго не мог опомниться.

### Глава 5

Потраченного на обивку ресторана «Оранжери» плюша хватило бы, наверное, еще на десять лондонских ресторанов. Но при всей своей старомодности заведение это славилось известными на весь мир кухней и винным погребом. Зато и цены тут были совершенно недоступные для тех, у кого нет текущего счета в банке.

Стоя в вестибюле. Генри чувствовал себя как неприкаянный. Он разглядывал роскошное убранство: красивые бархатные шторы, перехваченные позолоченными лапками; блестящие листья на маленьких апельсиновых деревьях, в разгар английской зимы почему-то густо увешанных золотистыми плодами. Только потом он догадался, что каждый апельсин прикреплен к ветке тонкой проволочкой.

И пахло здесь дорогими духами и дымом сигар, и голоса посетителей звучали негромко и с достоинством.

Как обычно во время ленча, здесь в основном собрались мужчины средних лет, хорошо одетые, самоуверенные. Под прикрытием легкой застольной беседы тут заключались весьма и весьма серьезные сделки. Актеры и продюсеры договаривались относительно контрактов и процентов, а дошлые рекламные агенты хитроумно внушали своим клиентам-фабрикантам, какие выгоды сулит им дорогостоящая рекламная компания.

Темноволосый, безупречно одетый метрдотель неслышно возник рядом с Генри.

— Вы заказывали столик, сэр?  — спросил он с безукоризненной вежливостью, но Генри сразу уловил легкую холодность к пришельцу, который не является постоянным клиентом и чье финансовое положение представляется сомнительным.

— Я завтракаю с мистером Горингом,  — ответил Генри. В обращении метрдотеля что-то мгновенно, хотя и неуловимо, переменилось.

— О, конечно, сэр! Мистер Горинг уже здесь. Вы знаете его столик? —  Я покажу вам. Прошу вас сюда, сэр!

Генри последовал за метрдотелем в освещенный матовыми светильниками зал, где глаз посетителя радовали оранжерейные цветы, копченая лососина и всевозможные экзотические фрукты. Трудно было вообразить себе, что дневной свет когда-нибудь проникает в этот храм гастрономии.

Годфри Горинг сидел за уединенным столиком в углу и просматривал «Тайме» Увидев Генри, он улыбнулся.

— Мой дорогой Тиббет, как я рад. Садитесь же. Что будете пить? Но Генри отказался от аперитива.

— Вы правы,  — одобрил Горинг,  — я их и сам не пью. Но немного вина вы, надеюсь, выпьете?

Генри согласился. Затем последовало серьезное обсуждение меню и карточки вин, в чем Горинг проявил незаурядные познания. Генри был удивлен, увидев, что сам Горинг, который небрежно буркнул официанту: «Мне, как обычно»,  — довольствуется холодным цыпленком с салатом и бутылкой виши.

Инспектор был знаком с протоколом деловых завтраков и не удивлялся тому, что пока не подали кофе, Горинг избегает интересующей их темы.

Наконец, когда официант принес кофе, налил его и удалился, Горинг приступил к делу:

— Объясните мне, чем я могу помочь в этой ужасной истории с Элен Пэнкхерст?

— Я сейчас пытаюсь разобраться в обстановке,  — сказал Генри.  — Все было бы гораздо проще, если бы я знал покойную лично. Беседуя с ее друзьями и коллегами, я надеюсь понять, что за человек была мисс Пэнкхерст — ее характер, интересы, образ жизни… Начинать приходится с этого.

Горинг кивнул.

— Я и сам начал бы с того же.  — Это прозвучало как величайшая похвала.  — Элен была одной из моих служащих. Так что я могу охарактеризовать ее лишь с профессиональной точки зрения.

— А вы не знали ее лично?  — спросил Генри.

— Хороший начальник,  — ответил Горинг,  — должен интересоваться жизнью своих ближайших помощников. Но об Элен я могу лишь сказать, что она целиком была поглощена работой. Это огромная потеря для компании. Не представляю, кем мы сможем ее заменить.

— Расскажите о ней подробнее.

— Элен поступила к нам секретаршей примерно лет десять назад,  — медленно начал Горинг.  — Оказалась очень способной, и два года спустя Марджори Френч предложила перевести ее в редакторы, а впоследствии сделала своим заместителем. Будь Элен жива, она вскоре стала бы главным редактором. Теперь, наверное, Тереза Мастерс займет этот пост, когда Марджори уйдет на покой. Не думайте, я ничего не имею против Терезы. Наоборот, я к ней прекрасно отношусь. Но как бы ни рекомендовала ее Марджори, я не считаю, что Тереза сможет возглавлять журнал. Но,  — спохватился вдруг он,  — извините, инспектор. Вам, наверное, неинтересно слушать о редакционных делах.

— Нет, нет,  — ответил Генри,  — все это очень интересно. Значит, мисс Френч собирается вскоре уйти на покой?

— Очень прошу вас сохранить это в строжайшей тайне, Тиббет. Марджори тяжело больна. Она не хочет в этом признаваться, но врачи велели ей бросить работу. Вопрос о том, кто заменит ее, очень меня беспокоит. Успех журнала почти полностью зависит от редактора. Я не хотел бы приглашать кого-нибудь со стороны. А среди сотрудников было две кандидатуры — Тереза и Элен. Я, как вы знаете, был за Элен, и ее смерть для меня.» — он запнулся,  — большая личная трагедия.

— Мне рассказывали,  — осторожно подбирая слова, начал Генри,  — что последнее время у нее были какие-то переживания, связанные с одним из сотрудников журнала.

Лицо Гориига стало жестким.

— Меня это не касается. Меня интересовали только ее деловые качества.

— Но все же, собираясь назначить кого-то на столь ответственный пост…

— Да, Марджори мне об этом говорила,  — отозвался Горинг.  — Она считала, что неурядицы в личной жизни могут отразиться на редакционных делах. Но мне удалось убедить ее, что это те так важно. Увы, я видно, был не прав. Хотя…

Тут разговор был прерван из-за появления невысокого, но стройного молодого человека. Костюм его был сшит чуть-чуть слишком шикарно, а волосы были чуть-чуть слишком длинны. Он торопливо приближался к ним странной подпрыгивающей походкой и кричал высоким голосом:

— Годфри, дорогой! Что это значит? Я только что… — увидев Генри, он осекся.

— Здравствуйте, Николас,  — произнес Горинг не очень приветливым тоном.

— Я только что раскрыл газету, милый мой, и потрясен! Буквально потрясен!

— Инспектор,  — Горинг выговорил это слово негромко, но очень отчетливо,  — могу я представить вам мистера Найта? Николас, это старший инспектор Тиббет из Скотланд-Ярда.

Молодой человек, как подкошенный, рухнул на стул.

— О!..  — сказал он, побледнев.  — О да, конечно… Рад познакомиться с вами.

— Мистер Найт,  — сказал Горинг,  — один из самых наших талантливых молодых художников-модельеров.

— Я о вас слышал, мистер Найт,  — сказал Генри.

— Обо мне?.. Как это?.. То есть.., правда? Я надеюсь, слышали что-то хорошее?  — добавил он с жалобной нервной улыбкой.

— Вы вчера были у мистера Горинга, верно?  — спросил Генри.

— Я?.. То есть.., ну да, конечно. Очень, очень мило вы все это устроили, Годфри. И подумать только, что.., мм-да. Должен с вами попрощаться… Работы сейчас по горло… Всего хорошего, инспектор.  — Найт вскочил и стал пробираться к выходу.

— Мистер Найт,  — громко окликнул его Генри. Тот, вздрогнув, обернулся.  — Могли бы вы сегодня зайти в редакцию «Стиля»?

Бедняга художник был пуглив, как кролик. Он оглянулся, словно опасаясь, что их подслушивают, и тихо, почти шепотом, сказал:

— Не смогу. Лучше приходите ко мне в салон. Работаю, понимаете ли, не разгибая спины. В этом же здании, первый этаж. Любой вам покажет.  — Он поклонился и исчез за бархатными занавесками в конце зала.

— Очень талантливый молодой человек,  — заметил Горинг, когда тот скрылся.  — Не обращайте внимания на его.., гм.., причудливые манеры. Люди его профессии стараются держаться экстравагантно. Но он серьезный деловой юноша, хотя и пытается это скрыть.

Вспомнив о том, что он услышал от Патрика Уэлша, Генри рискнул сыграть втемную и сказал:

— А разве он не был недавно замешан в какой-то скандальной истории? Горинг внимательно взглянул на Генри.

— Найт? Никогда не слышал. Нет.

— Ну, значит, я его с кем-то спутал,  — сказал Генри.  — Я ведь мало знаком с вашим миром.

Они помолчали. Генри терпеливо ждал, не добавит ли чего-нибудь Горинг. Пока они еще не коснулись того, ради чего он был приглашен на завтрак. Наконец Горинг произнес:

— Ох уж этот мир моды! Удивительный мир, инспектор. Думаю, пока вы будете заниматься этим делом, он еще не раз поставит вас в тупик. Мы все в общем-то довольно необычные субъекты.

Генри обратил внимание, что чуть ли не каждый сотрудник «Стиля» старался внушить ему: их мир — особый мир. Но, если не считать тех эскапад, какие устраивал Патрик, все эти люди ничем не отличались от прочих смертных. Может быть, это особая форма тщеславия — воображать себя оригиналами? А может, странности-то есть, но посерьезней тех, на которые ему все время намекают? Вскоре это, очевидно, выяснится.

А Горинг продолжал:

— Трудно найти подходящих людей. Не только с деловой, но и с творческой точки зрения. Ведь все эти художественные редакторы и фотографы, во-первых, должны быть людьми по-настоящему талантливыми, и к тому же им предстоит творить для женщин и под руководством женщин. В то же время в этом эфемерном мире мужчина должен быть носителем здравого смысла, всегда уравновешенным и спокойным.

Вспомнив Патрика, Генри улыбнулся.

— Я понимаю ваши трудности.

— Единственный, кого я считал образцом,  — это Майкл Хили,  — продолжал Горинг.  — Пригласив Майкла к себе в журнал, я нарушил одно из самых своих главных правил — никогда не брать на службу мужа и жену. Майкл в то время был уже женат на Терезе Мастерс, которая была тогда заместителем редактора отдела мод. Но я сделал исключение, приняв во внимание не только талант, но и характер Майкла. И лишь недавние события заставили меня подумать: не совершил ли я ошибку?

«Вот мы и добрались до сути»,  — отметил Генри.

Пока официант разливал кофе, Горинг закурил.

— Я даже рад, инспектор,  — продолжал он,  — что вы упомянули об этом злополучном романе Майкла и Элен, Мой долг предупредить вас: Майкл вовсе не такой уж рассудительный и уравновешенный субъект, каким он кажется. У него наступил какой-то кризис и в жизни и в творчестве. Несколько лет назад о романе между Элен и Майклом даже и подумать было невозможно. А сейчас он потерял всякое чувство ответственности. То ли с Терезой у него что-то не ладится, то ли в творческой жизни наступил перелом. Не знаю. Но я хочу предупредить вас: то, что он делает и говорит сейчас, часто.., как бы это сказать.., не совпадает с реальностью.

— Вы хотите предупредить, чтобы я не очень ему верил?  — напрямик спросил Генри.

— Нет, я не то имел в виду,  — поспешно сказал Горинг.  — Ради бога, не думайте, что я его обвиняю во лжи. Я лишь советую вам относиться к его словам с осторожностью.

— Возможно, вы и правы,  — согласился Генри, вспомнив, как огорошило его после разговора с Майклом сообщение врача. Горинг откинулся на спинку стула и помешал кофе.

— Элен не заметила происшедшей с Майклом перемены. Она видела одно — многолетняя дружба вдруг превратилась в роман. Как свойственно всякой женщине, она решила, что Майкл переменился из-за любви к ней, а не наоборот: полюбил ее из-за того, что переменился. Обнаружив же свою ошибку, она впала в отчаяние. Сейчас поздно что-нибудь исправить, но я был виноват. Если бы мы вовремя отослали куда-нибудь Майкла, а Элен сделали бы редактором, увлечение работой и новые обязанности помешали бы ей… Вы понимаете, к чему я это говорю, инспектор?

— Пытаетесь уверить меня, что Элен покончила с собой?

— Я убежден, что она это сделала,  — сказал Горинг.  — Это единственное, что можно предположить. Врагов у нее не было. Ни одна душа на свете не желала ей смерти.

— Кроме разве что Майкла Хили или его жены?

— Нет, нет! Мой дорогой инспектор, это абсолютно…

— Их снова прервали. Сидевший лицом к залу Горинг вдруг резко поднялся, не договорив. Генри обернулся и увидел, что к их столику направляется очень красивая женщина лет сорока. Она была без шляпы, и ее длинные рыжие волосы падали на воротник роскошного норкового манто. Как непохожа она на сотрудниц «Стиля»… Те подтянутые, изысканно одетые — живой пример к рекомендациям журнала «Стиль», эта же просто красива и богата, небрежна и, пожалуй, даже неряшлива. Драгоценное манто носит как старый плащ. Волосы непричесаны, фиолетовая помада не гармонирует с алым платьем. «Стиль», несомненно, счел бы вульгарным одновременно надевать три нитки жемчуга и две большие бриллиантовые броши. И, что хуже всего, она пришла в ресторан без чулок, в стоптанных туфлях из крокодиловой кожи. И все же эта женщина была необыкновенно хороша собой. Инспектору показалось, что он уже где-то ее видел.

— Лорна!  — воскликнул Горинг.  — Что ты здесь делаешь?

— Ах, мой милый, я не могла не приехать!  — Голос у нее был низкий, волнующий, чуть с хрипотцой.  — Говорят…

— Это инспектор Тиббет из Скотланд-Ярда, дорогая. Инспектор, это моя жена.

Генри поклонился, и Горинг сказал супруге:

— Ну садись же. Ты что-нибудь ела?

— Конечно, нет. Как только узнала, сразу в машину.

— И совершенно напрасно.  — В голосе Горинга прозвучала досада.  — Что я теперь буду делать с тобой весь день?

— Не очень-то ты любезен, милый мой,  — сказала Лорна.  — Но не отправишь же ты меня обратно в Суррей голодной?  — И, не дожидаясь ответа на этот риторический вопрос, Лорна Горинг с улыбкой повернулась к официанту:

— Копченой лососины и цыпленка, Пьер. И немного шабли. Знаете, того, что я люблю.  — Затем обратилась к мужу:

— Теперь, мой дорогой, ты должен рассказать мне все до мельчайших подробностей, и тогда я буду умницей и не стану тебе мешать. Я хочу повидаться с Мэдж — у нее сегодня дневной спектакль.

Едва она упомянула о театре, Генри вспомнил, кто перед ним. Это была Лорна Винсент — актриса, пользовавшаяся огромным успехом лет пятнадцать назад. Она нажила тогда порядочное состояние. А потом вышла замуж и объявила, что покидает сцену. Самое удивительное, что она сдержала слово. Никто с тех пор не слышал о Лорне Винсент, лишь изредка в газетах появлялись ее фотографии. Генри и в голову не пришло, что Годфри Горинг тот человек, за которого вышла актриса Лорна Винсент. В газетах он был просто назван «бизнесменом» — безымянный муж знаменитой жены.

— Так кто же эта женщина?  — с любопытством спрашивала Лорна.  — Одна из жердей? Я их жердями называю, этих редакторш из «Стиля»,  — повернулась она к Генри.  — Все у них по линеечке — швы на чулках, костюмы, шляпы, ходят будто палку проглотили, прически лакированные. Одну от другой не отличить. Когда они вышагивают вместе по улице — как парад оловянных солдатиков.

Хотя Генри понимал, что замечания Лорны несправедливы, он не мот не улыбнуться — доля истины в них была. Но Горинг был в бешенстве.

— Умерла Элен Пэнкхерст,  — ответил он негромким, звенящим от ярости голосом.  — Твой насмешливый тон неуместен.

— Ты страшно гордишься своими девушками, правда, милый?  — беззлобно заметила Лорна.  — Которая это — Элен? Черненькая, с длинным носом?

— Да!  — отрезал Горинг.

— Ее убили? В газетах написано…

— Лорна,  — взмолился Горинг,  — поешь ты, ради бога, и поезжай на спектакль. У нас с инспектором Тиббетом еще много дел. Увидимся вечером, дома.

— Я приеду за тобой в редакцию.

— Нет,  — ответил Горинг,  — посторонних сейчас не впускают; вдет расследование.  — Он встал, потом вдруг нагнулся и поцеловал жену.  — Не глупи, дорогая. Я тебе все расскажу после.

Выходя из ресторана, Горинг сказал Генри:

— Если жена приедет в редакцию, ее, наверно, не пропустят? Вы не могли бы…

— Если ваша супруга захочет войти, мы ее, конечно…

— Нет, нет… — Горинг замялся.  — Я предпочел бы.., я, наоборот, предпочел бы, чтобы ее не пропустили.

— Хорошо,  — ответил Генри.  — Я предупрежу сержанта. Вернувшись в редакцию и вновь водворившись в своих владениях, Генри позвонил в кабинет Марджори и пригласил к себе мисс Филд.

Как все впервые сталкивающиеся с мисс Филд, Генри был поражен ее деловитым видом и даже оробел немного. Она, правда, не принесла с собой блокнот, но, когда села против него, положив ногу на ногу и чопорно сложив руки на коленях, ему показалось, что она вот-вот начнет стенографировать.

На ней был аккуратный костюм из темно-синей фланели, слегка отделанный белым,  — деталь, любимая женскими журналами, несколько менее изысканными, чем «Стиль». Добротные, тщательно начищенные туфли. Коротко подстриженные ногти покрыты бесцветным лаком… Как он и ожидал, Рэчел оказалась превосходной свидетельницей. Она подробно описала предыдущий день: возвращение из Парижа, работа над номером и поездка к Горингу.

— Вам понравилось у него?  — неожиданно спросил Генри, подумав, что Рэчел, наверное, не очень-то уместно выглядела на фоне великолепия Бромптон-сквер.

— Мистер Горинг был очень любезен, пригласив меня,  — чопорно проговорила Рэчел.  — По правде говоря, я вовсе не хотела ехать. Но он настаивал, и я не смогла отказаться.

— Мистер Найт отвез вас в своей машине домой?

— Да. Он ехал в мою сторону.

— А где вы живете?

— Снимаю квартиру возле Холланд-роуд. Генри приподнял брови:

— Но мистер Найт ведь живет здесь, на Эрл-стрит. Холланд-роуд ему Совсем не по пути.

— А ему нужно было отвезти мистера Барри в Кенсингтон,  — кратко пояснила Рэчел.

— Понятно. Теперь, если не возражаете, поговорим о вашем чемодане.

— Мой чемодан? При чем тут он? Я бы хотела забрать его, если можно.

— Вы его оставили в кабинете мисс Пэнкхерст, не так ли?

— Да. Не могла же я загромождать кабинет мисс Френч.

— Что было в вашем чемодане, мисс Филд?

Рэчел удивилась.

— Я думала, вы его уже осмотрели… Там мои вещи — одежда и все прочее.  — Она в упор уставилась на Генри.  — У меня не было контрабанды, инспектор! Когда идет показ мод, времени на покупки не хватает.

— О, в этом я не сомневаюсь,  — усмехнулся Генри.  — Так в чемодане не было ничего, кроме ваших личных вещей? Рэчел слегка смутилась.

— Я привезла флакон духов для приятельницы. Генри улыбнулся.

— Это нестрашно. Но скажите, почему кто-то обыскивал ваш чемодан?

Рэчел открыла рот от изумления.

— Обыскивал? Что вы имеете в виду?

— Взгляните сами.

Он прошел к кабинету Элен, возле дверей которого дежурил полицейский. Рэчел заволновалась.

— А она еще?..  — спросила она слабым голосом и побледнела.

— Все в порядке,  — успокоил ее Генри.  — Там никого нет, кроме… Ну глядите сами.

Он открыл дверь, и они вошли. Когда Рэчел увидела разбросанные в беспорядке вещи, ее глаза расширились, лицо стало злым.

— Какое свинство! Как он смел?

— Почему «он»?  — быстро спросил Генри.

Рэчел опешила.

— Да так,  — сказала она.  — Это, наверно, был мужчина?

— Может быть, и женщина,  — ответил Генри.  — Проверьте, не пропало ли у вас что-нибудь?

К Рэчел сразу вернулась ее деловитость. Опустившись на колени, она принялась перебирать ворох вещей. Потом вдруг подняла голову и спросила:

— Я тут оставлю отпечатки пальцев. Как быть?

— Не волнуйтесь,  — успокоил ее Генри.  — Отпечатки пальцев уже взяли.

— Понятно,  — она аккуратно перебрала все содержимое чемодана и сказала:

— Кажется, все тут. Генри задумался.

— Это значит, искали то, чего в чемодане не оказалось, или… — он опять задумался.  — Мисс Филд, была ли у кого-нибудь из ваших спутников возможность сунуть что-нибудь в ваш чемодан в Париже так, чтобы вы не заметили?

— Конечно, да,  — сразу ответила Рэчел.  — Как я ни старалась никого не пускать к себе в номер, ко мне все время лезли с разными дурацкими вопросами. А когда я укладывала чемодан, Вероника Спенс не выходила от меня.

— Вот как?  — протянул Генри. Скверно, конечно, что его племянница впутана в эту историю. Но она может оказаться полезным источником информации, подумал он.  — Ну что ж! Я надеюсь, мы в конце концов узнаем, что искали в вашем чемодане. А пока, если хотите, можете уложить его и забрать.

Поблагодарив, Рэчел стала торопливо укладываться. Генри заметил, что руки ее слегка дрожат. Наблюдая, как беспорядочно запихивает она в чемодан вещи, комкая вместе платья и белье, и туда же засовывает туфли, он подумал, что эта суетливость не соответствует ее педантичному характеру. Но такие события могли потрясти даже столь невозмутимую особу, как Рэчел Филд.

Когда чемодан был закрыт, Генри поблагодарил Рэчел за помощь и, попросив ее оставить свой адрес сержанту, отпустил.

Оставшись один, он снова внимательно огляделся. Где-то в этой комнате — он был уверен — находится ключ к разгадке всей таинственной истории. Он стал припоминать свидетельские показания.

Некоторые свидетели что-то скрывают — это ясно. Но что? Вероятно, это касается личной жизни Элен. А ее личная жизнь тесно связана со службой. Не станет ли дело яснее после поездки в Хиндхерст?

Генри вздохнул и пошел взглянуть на черный ход. Ничего примечательного он там не обнаружил. Подъезд обслуживался старым грузовым лифтом. Наружная дверь вела в захламленный двор и была снабжена английским замком. Элф уверил Генри, что оба ключа от этой двери всегда у него. Один он носит в связке, второй висит на гвоздике в швейцарской. Когда звонят с черного хода, Элф посылает кого-нибудь из курьеров открыть дверь. Элф не без смущения признался, что этим утром разрешил впустить гепарда.

— Я ведь знал, что мистер Хили его заказывал,  — объяснял швейцар,  — а держать этакую зверюгу во дворе поостерегся.

— Вам следовало спросить разрешения у сержанта,  — пожурил его Генри.  — Ну да ладно.

И, покинув Элфа, он отправился беседовать с Николасом Найтом.

### Глава 6

У входа в ресторан Генри увидел дверь с изящной черной табличкой: «Николас Найт. Ателье мод. Первый этаж».

Салон занимал весь этаж. Пол был устлан белым ковром, атласные черные портьеры перехвачены толстыми белыми шнурами. На каминной полке стояла огромная ваза белых лилий и алых роз. Возле двери за старинным столиком орехового дерева восседала немыслимо белокурая девица и красила ногти серебряным лаком. Увидев Генри, она, томно покачиваясь, двинулась ему навстречу.

— Чем мгу слжить?  — спросила девица с каким-то невероятным прононсом. На старенький плащ инспектора она взглянула как садовник на слизняка.

— Я хотел бы видеть мистера Найта,  — сказал Генри и вручил ей свою карточку.

— Присядьте,  — сказала блондинка.  — Я узнэю, свобэден ли эн.  — И, кокетливо покачиваясь, исчезла.

Не успел Генри примоститься на краешке золоченого кресла, как она вернулась.

— Мистер Нэйт примт вас сечасжэ,  — сообщила она уже более почтительно.

Она провела Генри за черные занавеси и потом вверх по маленькой винтовой лестнице. Здесь, как и в редакции «Стиля», бросалась в глаза разница в убранстве между парадной приемной и рабочими помещениями.

Лестница была ободранная, пушистый белый ковер, сменился вытертым линолеумом. Поднявшись вверх. Генри услышал женские голоса, доносившиеся из-за полуоткрытой двери слева. На правой была надпись: «Кабинет».

— Он в этэлье,  — сказала блондинка.  — Вхдите пэжэлста.

Войдя в дверь, он чуть не выскочил обратно. В комнате было полно людей. Кипы тканей, катушки, лоскуты, булавки, эскизы фасонов, перья, искусственные цветы, манекены, бусы — все это было перемешано в ужасном беспорядке. С противоположного конца комнаты доносился непрерывный стрекот швейных машинок. Полдюжины девушек в коричневых халатах нажимали на педали, крутили колеса и ловкими, искусными руками направляли под иглы куски дорогой ткани. Но не это ошеломило инспектора: прямо перед собой он увидел сто с лишним — как ему показалось — девиц в одних бюстгальтерах и трусиках. И, лишь заметив бесчисленное множество Николасов Найтов, выстроившихся бесконечными рядами, он догадался, что этот эффект создавали отражающие друг друга зеркала. В действительности было лишь три полуголых девицы, но и этого казалось достаточно.

Николас Найт обматывал кусок зеленого атласа вокруг бедер четвертой манекенщицы — брюнетки с головой Нефертити. Стоя неподвижно, как статуя, она с интересом рассматривала свои ярко-красные ногти. На ней также не было ни платья, ни сорочки, только беленький бюстгальтер.

— Входите,  — неразборчиво произнес Найт. Он держал во рту булавки.

— Может быть, мне лучше… — начал Генри, приготавливая путь к отступлению.

— Сейчас освобожусь! Дайте стул мистеру Тиббету!

Одна из раздетых красавиц сняла с табуретки кусок темно-синего бархата. Другая нимфа, небрежно смахнув с нее пыль куском золотой парчи, придвинула табуретку к Генри. Он поблагодарил и сел. Его поразило, что появление незнакомого мужчины ничуть не смущает раздетых девиц.

Найт взял кусок зеленого атласа, задрапировал его вокруг груди манекенщицы и сколол булавкой.

— Рене, душенька, повернитесь медленно,  — попросил он. Девушка начала грациозно поворачиваться. Найт придирчиво оглядывал ее.

— Еще, еще. Стоп!  — он что-то поправил.  — Еще немного, дорогая. Теперь пройдитесь.  — Покачивая бедрами, Рене направилась к швейным машинам. Найт следил за ней, сощурив глаза.  — Все в порядке. Стоп. Достаточно, душа моя… Марта!

— Да?  — пожилая полная женщина в черном, как из-под земли, выросла за его спиной.

— Снимите это с Рене и передайте закройщикам,  — распорядился он.  — Для нижней юбки можно взять «toile» номер 18. Срочно. Это для леди Прендергаст.

Появилась китаянка в самом странном одеянии, какое когда-либо видел Генри: длинное вечернее платье, сделанное из цельного куска грубого светлого холста, густо испещренного карандашными метками.

— Я надела «toile» номер 24, мистер Найт. Мисс Марта говорит… — начала китаянка с легким приятным акцентом.

— Пусть она говорит все, что угодно, но я сейчас занят,  — перебил Найт.  — Вы видите, меня ждут. Ступайте.

Китаянка пожала плечами и удалилась. Найт повернулся к Генри.

— Мне ужасно неприятно, что я заставил вас ждать, инспектор! Но на следующей неделе состоится показ моих летних моделей, к тому же сезон в разгаре, и все женщины в Лондоне, как сговорившись, что-то себе шьют…


Генри заметил, что молодой художник и вправду выглядит усталым. Они прошли в кабинет Найта, где царил еще больший хаос, чем в ателье. Стол и стены были покрыты эскизами платьев. К большинству из них пришпилено по несколько лоскутков. Оставшаяся часть комнаты утопала под сугробами газет и фотографий, среди которых Генри обратил внимание на одну, где была снята Вероника, явно собирающаяся спрыгнуть с Эйфелевой башни. Николас сбросил с кресла пачку газет и предложил Генри сесть. Сам он сел с другой стороны стола в вертящееся кожаное кресло, раскрыл золотой портсигар и протянул Тиббету.

— Сигарету, инспектор! Ну вот, теперь можно и поговорить. Генри начал мягко, чуть ли не робко.

— Я не рассчитываю, мистер Найт, что вы сможете мне многое сообщить. Но, но почему-то мне кажется, что ваши суждения могут оказаться ценными.

Николас просиял.

— Все, что в моих силах… — Он сделал широкий жест рукой. Казалось, он уже преодолел свою нервозность, так удивившую Тиббета в ресторане.

— Для начала скажите, знали ли вы Элен Пэнкхерст?

— Нет. То есть почти не знал. Я о ней, конечно, слышал, но мне чаще приходится иметь дело с сотрудниками отдела мод — Терезой, Бет и другими.

— Сейчас я пытаюсь,  — сказал Генри,  — воссоздать картину подлинных взаимоотношений между некоторыми людьми.

Найт вдруг перестал улыбаться, он будто чего-то испугался.

— О чем вы говорите, инспектор?

— Я говорю об отношениях мисс Пэнкхерст с другими сотрудниками редакции.

— А-а,  — успокоился Найт.  — Я расскажу вам все, что знаю.  — Он помолчал, словно обдумывал, с чего начать.  — Вы, конечно, понимаете, что мир моды — необычный мир.

— Мне все это твердят,  — ответил Генри.

— Дело не в том, что люди в нем не такие, какими кажутся,  — сказал Николас.  — Наоборот, они даже преувеличивают свои качества.

— Это я успел заметить,  — кивнул Генри.

— Возьмем, к примеру. Тетушку,  — продолжал Николас.  — Вы, я думаю, уже знакомы с ним?

— Знаком!  — с чувством ответил Генри.

— Так вот он — форменный мошенник,  — злобно заявил Николас.  — По сути дела, заурядный, тупоголовый ирландец. Очень заурядный,  — чуть ли не с завистью добавил он.  — Но положение обязывает его изображать из себя чудака. А вот Элен Пэнкхерст в этой игре не участвовала. Она просто оставалась сама собой. Так мне говорили…

— Кто именно?

***

— Ну.., это общеизвестно,  — отмахнулся Николас.  — А возьмите Терезу и Майкла. Разве это брак? Это чистый фарс!  — Николас засмеялся.  — Тереза — дочь лорда Клэндона. Денег куры не клюют. Работать она пошла просто, чтобы развлечься. И лишь много позже вдруг обнаружилось, что у нее есть это мистическое чувство моды. Майкл выгодно женился, что говорить. Едва ли Клэндоны были в восторге. Но, что самое смешное, сейчас все наоборот.  — То есть?

— Теперь Майкл знаменитость. Не будь он зятем Клэндонов, им сейчас не удалось бы залучить его даже на обед. Генри в этом усомнился, но ответил лишь:

— Это еще не означает, что их брак — фарс.

— Я не хочу казаться злым,  — с ханжеским видом сказал Николас,  — но Тереза не из тех, кого назовешь сложной натурой. Зато у Майкла столько самых разнообразных интересов,  — ядовито произнес он.  — О нем многое говорят.

— В том числе и об его отношениях с Элен Пэнкхерст? Николас удивился.

— Элен? Нет… Хотя… — Он замялся, затем, явно кривя душой, продолжал:

— Я не сплетник, инспектор. Вполне возможно, что ходят какие-то слухи относительно Майкла и Элен. До меня они не дошли, вот и все.  — Казалось, это его огорчает.

Генри так и не удалось заставить Найта сказать что-нибудь более определенное. По его словам, у Майкла никогда не было ничего общего с Терезой. Майкл жил в совершенно ином мире: гораздо больше интересовался театром и балетом, чем модами. В конце концов Генри отступился и, решив при случае вернуться к этой теме, стал расспрашивать о событиях прошлой ночи.

— Я вчера работал допоздна,  — начал Найт.  — Примерно около полуночи решил зайти в этот кабак внизу, выпить рюмочку на сон грядущий.

— Кабак — это «Оранжери»?

— Да. Кошмарное заведение, верно? Но удобно, рядом. Генри взглянул в окно и увидел, что как раз напротив находится редакция «Стиля».

— А вы не заметили, был свет в окнах напротив?  — спросил он. :

— Не то чтобы заметил, просто знал, что они просидят допоздна из-за парижского выпуска. Я бы уж скорей заметил, если бы света не было…

— Итак,  — сказал Генри,  — вы спустились в «Оранжери» и встретили там мистера Горинга и мистера Барри.

— Верно. Они как раз кончали ужинать. Оба были чуть навеселе. Горас сыпал бесчисленными анекдотами, как всегда на редкость несмешными. Годфри, как обычно, притворялся «свойским малым». А это трудно, когда пьешь один тоник. Я понял, что они с Горасом заключили какую-то сделку и этот ужин должен ее закрепить. Сам я до смерти устал, просто не знаю, как я все это выдержал…

— Почему же вы согласились поехать к мистеру Горингу?

Николас слегка смутился.

— Вообще-то я не люблю выгоды ради подмазываться к людям, которые мне не нравятся. Но все же мне надо как-то ладить со «Стилем». Вы понимаете?

— Да. Значит, вы и мистер Барри поехали на Бромптон-сквер, а мистер Горинг зашел в редакцию за остальными. Кстати, миссис Горинг была дома?

— Лорна? Нет, она почти все время за городом. У них и в городе есть дом, и в Суррее.  — И добавил:

— Вот вам еще один ловкач, женившийся на деньгах.

— Скажите, вам не показалось, что кто-нибудь из сотрудников «Стиля» расстроен, нервничает — словом, не в своей тарелке?

Николас фыркнул.

— Они вечно не в своей тарелке. Тетушка говорил грубости, прямо напрашивался на ссору. Майкл изводил беднягу Гораса, надо сказать, очень смешно. Тереза была спокойна, а Марджори показалась мне совсем больной.

— А мисс Филд?

— Мисс Филд? Кто это?

— Секретарша мисс Френч. Вы отвозили ее домой.

— А-а, сурбитонская сирена! Что вы хотели о ней знать?

— Она тоже выглядела как обычно?

— Понятия не имею. Я ее никогда прежде не видел. Впрочем, едва ли можно выглядеть обычнее.., бедняжка.

— Итак, вы отвезли домой мисс Филд и мистера Барри и снова вернулись сюда?

— Да. Я живу в мансарде, в живописной нищете. Хотите бросить взгляд на мое гнездышко?

— Нет, спасибо,  — решительно отказался Генри.  — Не заметили ли вы, который был час?

— Примерно около трех, не скажу вам точнее. Я помню, что уехал с Бромптон-сквер в половине третьего.

— И когда вы сюда вернулись,  — продолжал Генри,  — вы не заметили чего-нибудь необычного? Может быть, кто-нибудь входил в дом напротив или, наоборот, уходил?

— Кое-что заметил. Подойдя к окну, чтобы задернуть занавеси в спальне, я увидел, как из дверей выходила какая-то женщина. Очень странного вида особа в кошмарном оранжевом платье, белой накидке и в очках. Я еще подумал: наверняка не из отдела мод.

Генри кивнул.

— Это, вероятно, была мисс Пайпер, редактор отдела искусств. Что она сделала, выйдя из дому?

— Пошла пешком по улице.

— И больше вы никого не видели?

— Мельком видел Элен. Она печатала на машинке. Значит, была жива еще. Потом я задернул шторы, свалился в постель и уснул как убитый.

— Понятно. Большое спасибо,  — Генри заглянул в свою записную книжку.  — Мне хотелось бы еще поговорить с мистером Барри. Вы не скажете, как с ним связаться? Ведь вы его хорошо знаете?

— Я для него работаю,  — коротко ответил Николас.

— Для него?  — удивился Генри.  — Я думал… Я хочу сказать, вы ведь художник высокого класса, а он…

— ...выпускает стандартную продукцию?  — весело спросил Николас.  — Вы совершенно правы, инспектор. И в то же время глубоко ошибаетесь. Вы недооцениваете общий сдвиг во вкусах покупателя. Что плохого в стандартной одежде? Разумеется, Париж указывает путь, но фирмы, выпускающие массовую продукцию, буквально по пятам идут вслед за Парижем. А у работающих женщин водятся денежки, которые им хочется истратить.  — Найт, сев на своего конька, утратил излишнюю манерность, и Генри вспомнилось, что говорил Горинг о его деловых способностях.  — Люди, подобные мне, стали анахронизмом,  — продолжал Николас.  — Сейчас выгоднее заниматься готовым платьем. Именно в этой области и должны работать хорошие художники-модельеры. Они, к слову, так и делают. Любой художник с именем связан теперь с какой-нибудь фирмой готового платья. Прямой расчет. Пять тысяч платьев по десять гинеи приносят больше дохода, чем одно платье за сто. Ну а салон приходится держать, чтобы твое имя и модели приобретали известность,  — это стоит жертв!  — Он помолчал, как бы смутившись.  — Мне повезло. Моя… Один приятель одолжил мне для начала денег. А теперь у меня есть имя. Я это понял еще полгода назад, когда Барри предложил мне, делать модели для его фирмы. У меня какой-то нюх… Я, так сказать, умею переводить парижские модели на язык «Барри-моды». В прошлом сезоне я сделал, для них почти четвертую часть всех моделей. А в следующий раз вообще подготовлю всю партию. Сам Барри нудный и вульгарный тип, но дело он знает до тонкостей.

— Так где же я смогу его найти?  — снова спросил Генри.

— Поуп-стрит, 286. Чуть ли не все торговцы готовым платьем обосновались в тех краях, благослови их бог,  — ответил Найт. Когда Генри собирался уходить, его вдруг осенило.

— Кстати,  — спросил он,  — вы не были в Париже на той неделе?

К его удивлению, Найт побледнел.

— Не был!  — взвизгнул он.  — Конечно, не был! Я никогда не езжу в Париж, и все это знают! Я просидел здесь всю неделю, вам это кто угодно подтвердит…

— Не стоит так волноваться,  — успокоил его порядком заинтригованный Генри.  — Вы сказали, что переводите парижские модели, вот я и подумал…

— У меня есть глаз!  — срывающимся голосом вскрикнул Николас.  — Я гляжу на фотографию и вижу, как скроено платье. Мне не нужны «toiles»!  — Он вдруг осекся.

— А что такое «toile»?

Немного помолчав, Николас ответил уже спокойнее:

— Помните китаянку в холщовом платье? Это и есть «toile». Только, конечно, моя собственная. «Toile» — это модель платья, скроенная и сшитая точно как оригинал, но из дешевого материала. Фабриканты одежды покупают их в Париже за бешеные деньги, между прочим. Хорошая «toile» стоит сотни фунтов. Но если фабрикант купил «toile», он волен распоряжаться этой моделью как ему угодно.

— Спасибо,  — сказал Генри.  — Я становлюсь образованным. Итак, вы делаете парижские модели, не покупая «toile».

— Закон этого не запрещает,  — стал оправдываться Найт.  — Говорю вам, я не бываю на показах. Я крою по фотографиям, на глаз.

— Это, должно быть, очень выгодно,  — простодушно заметил Генри и удалился.

Задержавшись на площадке, он услышал, как Найт снял телефонную трубку и попросил: «Соедините меня с фирмой «Барри-мода». Простоять там дольше ему не удалось — появилась Марта. Инспектор не торопясь спускался по лестнице — ему было о чем подумать.

Часы показывали половину пятого. Ему оставалось еще опросить только Дональда Маккея, помощника художественного редактора, к которому, кажется, была неравнодушна Вероника. Генри ничего особенного не ожидал от этой встречи, но, как часто бывает, именно разговор с Дональдом оказался весьма интересным.

О событиях прошлой ночи Дональд не мог сообщить ничего нового. Термос он видел, тот стоял в темной комнате; в половине второго, когда Дональд покидал редакцию, термос все еще находился там. Дональд был очень занят — весь вечер он подготавливал для Патрика пробные листы макета — и бутылочки с цианом не видел, но, как и все, он знал, что циан в редакции есть, знал также, где его хранят. Рассказал он Генри и о том, как встретил на улице Горинга и как после долгих поисков в конце концов поймал такси и добрался до Баттерси. А когда Генри заговорил об отношениях Элен и Майкла, Дональд почувствовал себя совсем свободно и разговорился.

— А-а, вот вы о чем… Конечно, слышал,  — сказал он.  — Уж Олуэн об этом позаботилась! Но, по-моему, тут что-то не так. Не спрашивайте, что именно. Я ведь всего лишь младший сотрудник. Журнал делает эта компания — Марджори, Тереза, Тетушка и Элен. И все они, кроме, пожалуй, Тетушки, могли бы нажить состояние, работая в рекламе.

— Что вы имеете в виду?

— Только то, что говорю. Они умеют внушить людям то, что хотят. И действуют не на любительском уровне — профессионально! Может быть, я ошибаюсь,  — продолжал он,  — но, по-моему, вам чаще всего приходится сталкиваться с людьми, которым ваше положение внушает трепет, и они не врут вам.., по крайней мере, в мелочах. Здесь так не будет.  — Он помолчал.  — Я сам не все понимаю, но в этой истории насчет Элен и Майкла что-то не так.

— Вы хотите сказать, что эта история — лишь дымовая завеса, которая должна скрыть нечто другое, более важное?..

— Да. Я хочу сказать именно это.

— Такая мысль мне тоже приходила в голову,  — заметил Генри.  — Но что же они скрывают?

— Понятия не имею.

— Элен очень нравилась мистеру Уэлшу, верно?

— Да, конечно,  — не задумываясь, ответил Дональд,  — мы все.., у нас тут все ее любили. Кроме мисс Филд.

— А разве это так уж важно? Ведь мисс Филд всего лишь секретарша. Дональд усмехнулся.

— Не совсем так. Она тоже, по-своему, влиятельная особа. Когда Марджори уйдет на отдых, для мисс Филд будет небезразлично, кто станет главным редактором. Элен захотела бы все держать под своим контролем. Она была не из тех, кто перекладывает на других ответственность. А вот Тереза все административные дела доверила бы секретарше, и мисс Филд при ней сделалась бы еще влиятельней. Понятно?

***

Было уже шесть часов, когда Генри покинул редакцию. Зайдя в ближайшую телефонную будку, он позвонил Олуэн Пайпер в ее квартиру в Кенсингтоне — в ту самую квартиру, которую она снимала вместе с Элен. Олуэн тут же сняла трубку.

— Я думала, вы позвоните раньше,  — сказала она недовольным тоном.  — К половине девятого я должна быть в театре.

— Я буду у вас не позднее половины седьмого.

Генри интересно было взглянуть на квартиру Элен. Он уже знал, что Элен была небогата. Около двухсот фунтов на текущем счету и страховка — вот все, что унаследует ее живущая в Австралии сестра, не считая мебели и личных вещей. Он полагал, что, как большинство незамужних женщин, Элен почти все свое, жалованье тратила на одежду и квартиру. И сейчас ему достаточно было оглядеться вокруг, чтобы убедиться, что он был прав. Квартирка была расположена на седьмом этаже нового дома и обставлена просто, современно. Все свидетельствовало о строгом и безупречном вкусе покойной. Особенно бросалось в глаза отсутствие безделушек, которыми обычно так захламлены жилища одиноких женщин. Строгие изделия из скандинавского стекла и керамики, несколько репродукций Кандинского и Клея — вот все, что выбрала в качестве украшений Элен.

Олуэн встретила Генри довольно бесцеремонно:

— Вы, наверное, хотите все осмотреть? Ну что ж, глядите, а мне пора переодеваться. Если буду нужна — я у себя в комнате.  — И с этим напутствием она скрылась в небольшой спальне, содержавшейся, как он успел заметить, в полном беспорядке. Платья, книги, грампластинки валялись повсюду. Контраст между комнатой Олуэн и остальной частью квартиры еще раз подчеркнул, как несхожи были ее обитательницы.

Генри начал осмотр. Прежде всего он прошел в спальню Элен. И здесь бросалась в глаза аскетичность покойной. Диван-кровать накрыт темно-синим покрывалом, на простеньком туалетном столике из светлого дуба — минимальное количество косметики и духов. В ящиках строгого современного комода аккуратно уложены стопки чистого белья. Платяной шкаф также в образцовом порядке. Лишь несколько использованных носовых платков в корзине для грязного белья свидетельствовали, что Элен принадлежала к числу простых смертных и страдала сильным насморком.

Генри был разочарован. Ему оставалось еще осмотреть лишь небольшое бюро, к счастью, незапертое. Первое, что он увидел, открыв его, было лежавшее на бюваре незаконченное письмо. Письмо было написано чернилами, твердым четким почерком. Единственная пометка — слово «вторник».

«Мне кажется, я нашла то, что требуется. Они, конечно, отличаются от тех, что продаются в Париже, но я просила Терезу привезти мне образчик для сравнения. Я практически уже остановилась на синем платье из джерси — помните, том самом, которое хотела сфотографировать Бет. Думаю, через несколько дней смогу сказать определенно».

На этом письмо обрывалось. Поскольку оборвалось оно не на середине фразы, Элен, наверное, не прервали. Скорее она просто его отложила, чтобы закончить позже, вспомнив, например, что ей пора к доктору. К уголку письма с задней стороны что-то было пришпилено булавкой. Очевидно, кусочек ткани, так как послание, по всей видимости, было адресовано портнихе. Генри удивился, обнаружив, что приколот всего лишь чистый лист писчей бумаги. Он хотел уже положить письмо на место, но, вспомнив, что у него нет образчиков почерка Элен — в редакции она писала только на машинке — сунул письмо себе в карман.

В остальном бюро было в столь же образцовом порядке, как и все, что окружало Элен. Аккуратными стопками сложены квитанции, счета… Стопка с надписью: «Письма, на которые надо ответить». Ни карточек с приглашениями, ни открыток от уехавших в отпуск подруг, ни торопливо нацарапанных записок, назначающих или отменяющих свидания. И что самое главное — не было и любовных писем. Потому ли их нет, что она их не получала, или они были уничтожены?

Решив выяснить это у Олуэн, он в последний раз оглядел комнату, но она так и не выдала ему никаких секретов. В маленьком книжном шкафу несколько детективных романов, биографии знаменитостей, пользующаяся большой популярностью книга об археологических раскопках в Египте, Полное собрание сочинений А. А. Милна и два бестселлера — один, сочиненный профессором университета, а другой — бывшим вором-карманником. На нижней полке стопка старых номеров «Стиля». Заурядный уровень, подвел итог Генри, может быть, чуть выше среднего.

Единственное, в чем проявлялась индивидуальность хозяйки,  — это одежда. Содержимое платяного шкафа свидетельствовало об умении безошибочно и смело подбирать цвета и о склонности к простым классическим линиям. Никаких излишеств в следовании моде. Генри согласился с мнением Марджори Френч: Элен хорошо одевалась — работа в «Стиле» не прошла для нее даром,  — но она слишком осторожна в выборе одежды, чтобы стать главным редактором большого журнала мод.

Вспомнилось много раз слышанное выражение «чувство моды». Он, кажется, начинал уже понимать, что оно значит.

Из спальни Генри перешел в облицованную белым кафелем кухню. К, его разочарованию, выяснилось, что в кухне установлен мусоросжигатель. Все письма, от которых хотела бы избавиться Элен, тут же превращались в пепел.

Он вернулся в прихожую и постучал к Олуэн.

— Я все осмотрел, мисс Пайпер. Когда вы будете готовы?

— Очень скоро.

Через несколько минут Олуэн вышла в гостиную. Она надела ярко-розовое шелковое платье, отделанное мягкими оборками — последний крик моды,  — и весьма нелепо выглядела в нем. Любая сотрудница отдела мод сказала бы ей, что нельзя носить оборки, если они не идут к фигуре, как бы модны они ни были. Но уж если ты носишь их, не нужно сочетать их с бусами из искусственного жемчуга, ярко-розовыми атласными туфлями и массивной белой сумкой. Честно говоря, сотрудницы отдела мод давно махнули на нее рукой, поскольку в ответ каждый раз слышали: «Ну и что, а мне нравится!»

Генри, конечно, не мог столь квалифицированно определить погрешности ее туалета. Но он умел распознать непорядок, когда сталкивался с ним. Тем не менее он сделал над собой усилие и приветливо улыбнулся.

— А вот и вы. Какая вы нарядная!

— Правда, хорошенькое платьице?  — самодовольно спросила Олуэн.  — Бет снимала его для «Стиля молодых» на Веронике Спенс месяца два назад. Оно так мило выглядело, что я тотчас же решила его купить… Так чем я могу вам помочь?

— Во-первых,  — Генри извлек из кармана только что найденное письмо.  — Можете ли вы определить, чей это почерк? Олуэн мельком взглянула на письмо.

— Могу, конечно. Это Элен писала.

— Спасибо, мисс. А теперь скажите, Элен получала много писем?

— Понятия не имею, инспектор. Элен первая вставала по утрам и варила кофе. Я ведь почти каждый вечер в театре. Мне можно и попозже в редакцию прийти. Элен была кое в чем довольно.., скрытная. Она всегда сама вынимала почту, уносила свои письма на кухню и читала их, пока варила кофе. Те, на которые не нужно было отвечать, сразу же отправляла в мусоросжигатель. Она ведь очень аккуратная.

— А почему вы говорите «скрытная»?

— Да, вот… — замялась Олуэн.  — Был такой случай, когда мне не терпелось получить одно письмо. Я встала рано, вынула почту и отнесла в комнату к Элен то, что было адресовано ей. Она так рассердилась… Будто я ее письма читаю, или уж не знаю что. Взяла с меня слово, что впредь я никогда не буду сама вынимать почту. Странно, правда? Непохоже на нее.

— Очень странно,  — согласился Генри. Покойная Элен Пэнкхерст начинала его раздражать. Кто ее знает, какие там письма она получала, но прочесть из них невозможно и строки. Генри с завистью вспомнил о сыщиках из детективных романов, непременно обнаруживавших в камине среди золы обгоревший клочок бумаги, на котором осталось несколько слов… «Что делал бы сам Шерлок Холмс,  — мрачно подумал он,  — столкнись он с электрическим мусоросжигателем?..» Он вдруг услышал голос Олуэн:

— ...как можно скорее. Вы понимаете, да?

— Извините, что вы сказали?

— Я спрашивала насчет платьев и остальных вещей Элен. Я бы хотела упаковать их и поскорее отправить на склад.

— У меня нет возражений,  — ответил Генри,  — Спасибо. Вы не представляете себе, как это тяжело,  — голос Олуэн дрогнул.  — Особенно платья… Они как призраки… Не могу видеть ид здесь!

— Я вас понимаю,  — согласился Генри.  — Что ж, упакуйте их, и дело с концом. Спасибо вам за помощь.

Домой он вернулся в половине девятого. Шел дождь. Генри долго трясся в автобусе, потом шлепал по мокрым улицам. Открывая дверь, усталый и голодный, он мечтал лишь о стакане виски с содовой, шлепанцах, тихом ужине вдвоем с женой и горячей ванне.

Вполне понятно, он был далеко не в восторге, когда услышал из холла женские голоса и смех. Он бы и вовсе рассердился, но тут обнаружил, что голоса принадлежат его жене Эмми и племяннице Веронике. Хотя этим двум женщинам он готов был простить многое, в гостиную он вступил с твердым намерением отправить Веронику домой. Однако его решимость была несколько поколеблена тем, что он увидел. Эмми ползала на коленях по полу и вырезала по бумажной выкройке из куска синего твида нечто похожее на клинья парашюта. Вероника же лежала на диване, задрав на его спинку красивые ножки в ярких клетчатых колготках.

— И тут выходит эта бедняжка герцогиня,  — рассказывала Вероника,  — в точно таком же платье, тетя Эмми, точь-в-точь! Вы только посмотрели бы на них! Понимаете, она купила эту модель у Монье за бешеные деньги, и после этого напороться на абсолютно такое же…

Генри с шумом закрыл за собой дверь. Эмми смутилась, вскочила.

— Уже пришел, мой милый? А я думала, еще рано… Выпьешь чего-нибудь?

— Да, пожалуй,  — проворчал Генри.  — Чем это ты занята?

— Юбку крою,  — сказала Эмми.  — Вероника говорит, такой вот узловатый твид — самый модный сейчас в Париже. И не мнется, попробуй!

— Я очень устал…

— Бедненький дядя Генри!  — Вероника ему улыбнулась, лежа по-прежнему вверх ногами.  — Вы были просто прелесть. Такое впечатление на всех произвели.. Ой, дядя, я для вас столько узнала!

— Скотланд-Ярд будет тебе весьма признателен. Но сейчас единственное, чего я хочу,  — это выпить, поужинать, залезть в ванну и в постель…

— Но, дядя Генри, вы же сами просили…

— Милая Ронни, я не сомневаюсь, что ты нас облагодетельствуешь. Только не сейчас!

— Я как раз рассказывала тете о том случае, когда герцогиня Базинсток приехала на бал точно в таком же платье, как…

— Я слышал,  — остановил ее Генри.

— Вот твой стакан, милый, пей,  — сказала Эмми.  — Что, видно, день был трудный?

— Отвратительный,  — ответил он, начиная понемногу приходить в себя. Он опустился в свое любимое кресло и сбросил ботинки.

— И что самое интересное, дядя Генри…

— Ронни!  — строго сказала Эмми.

— Ну и пожалуйста,  — обиделась Вероника.  — Не хотите слушать, не надо. Мне все равно пора идти. Дональд зайдет за мной в восемь.

— Дональд Маккей?  — подал голос Генри, чуть ли не с головой ушедший в кресло.

— Да, он,  — Вероника сняла ноги со спинки дивана и встала.

— Ты его знаешь, Генри?  — забеспокоилась Эмми.

— Встречался.

— И что он собой представляет?

— Весьма проницательный молодой человек,  — ответил Генри.

— Он просто золотко!  — сказала Вероника и, поцеловав Генри в нос, мигом исчезла, только клетчатые чулки мелькнули. Эмми принялась подбирать с пола куски материи.

— Ронни мне рассказала… — начала она.

Но Генри перебил ее:

— Эмми, голубушка, я устал до смерти! Давай-ка просто поужинаем и ляжем спать.

Так он сам создал себе уйму забот и тревог, которых мог бы избежать. Но наперед ведь никогда не угадаешь.

### Глава 7

На следующий день, после небольшого совещания в Скотланд-Ярде, Генри позвонил в «Барри-моду» и договорился о встрече с владельцем фирмы — мистером Горасом Барри. Он не зря взял такси до Поуп-стрит, сам он вряд ли, нашел бы это место. В этой части города у него до сих пор не бывало дел. Ему понравился лабиринт шумных улочек, где в каждом доме помещалось по одной или несколько оптовых фирм, торгующих одеждой.

Сновали посыльные, почти у каждой двери стояли автофургоны. Генри заглянул в один из них и увидел, что он представляет собой колоссальный гардероб на колесах, где аккуратными рядами развешаны платья для магазинов и универмагов всей страны. Номер 286 по Поуп-стрит оказался высоким закопченным домом с несколькими вывесками у входа. «Барри-мода» — на первом этаже, на четвертом — дамские шляпы, на пятом — фирма, производящая пояса.

Демонстрационный зал «Барри-моды» не отличался от других — большой, во весь этаж. На длинных кронштейнах висели образчики последних моделей. Две элегантно одетые пожилые дамы, сидя в креслах, неторопливо отхлебывали кофе и время от времени делали какие-то заметки, а перед ними прохаживались, сменяя друг друга, усталые манекенщицы. Иногда одна из зрительниц, протянув руку к подолу очередного платья или юбки, пробовала ткань на ощупь.

Щеголеватый молодой человек с гвоздикой в петлице крутился возле них, предлагая им то сигареты, то кофе, развлекая шутками и превознося достоинства моделей.

Генри догадался, что пожилые дамы — оптовые покупательницы из провинции. Судя по всему, это были важные клиентки, привыкшие к тому, что их обхаживают. К уговорам молодого человека они относились с леденящим душу безразличием.

К Генри подошла девица в темно-синем костюме.

— Да, да,  — кивнула она, взглянув на его карточку.  — Мистер Барри ждет вас. Пожалуйста, поднимитесь сюда.

Генри вышел вслед за ней из демонстрационного зала и поднялся этажом выше. Там находился целый склад одежды. Пробравшись между двумя длинными рядами пальто, девушка приоткрыла дверь в кабинет.

— Старший инспектор Тиббет, мистер Барри,  — объявила она и посторонилась, пропуская Генри.

— Горас Барри оказался невысоким, полным мужчиной. Седой, чуть лысоватый, в массивных роговых очках, он больше походил на банкира или биржевого маклера, чем на одного из законодателей моды. Его неанглийское происхождение обнаружилось при первых же фразах, произнесенных с заметным среднеевропейским акцентом:

— А-а, инспектор! Входите, садитесь. Ужасная история, а? Вы насчет убийства в «Стиле», нет? Боюсь, я мало чем смогу помочь, но все, что в моих силах…

Генри уселся у большого полированного стола.

— Вы, очевидно, уже в курсе дела?

— Читал в газетах,  — ответил Барри. Генри обратил внимание на его руки — сильные и в то же время чувствительные, как у музыканта.  — Не хотите ли чашечку кофе, инспектор?

— Нет, спасибо. Расскажите мне, что вы делали во вторник вечером?

— С удовольствием. Сперва ужинал с Горингом, и мы договорились насчет многоцветной рекламы. Потом к нам присоединился Николас… Николас Найт. Вы его знаете, нет?

— Я с ним разговаривал.

— О, выдающийся молодой человек! Какой талант! Чутье! Сразу схватывает квинтэссенцию парижской моды!

— Он, кажется, работает для вас?

— Совершенно верно. Николас подготовил часть моей осенней коллекции, а на лето у меня грандиозный план. Я начинаю выпускать одежду по цене выше стандартной, с очень изящными, строгими ярлычками. Представляете — черный атлас, а на нем белыми буквами: «Барри-мода. Модель Николаса Найта». Просто! С достоинством! Никакой дешевки! Пусть покупатели сразу почувствуют класс. «Модель Николаса Найта», и все. Я не утомил вас?

— Ничуть. Но вернемся к вечеру вторника. Вы, я думаю, хорошо знакомы с сотрудниками «Стиля»?

— С некоторыми да. Мисс Френч — истинная леди. Очень авторитетная особа. Я горжусь тем, что она посещает дважды в год мои большие выставки. Мисс Мастерс тоже — она понимает в моде. Но мы не всегда с ней можем столковаться. «У вас слишком хороший вкус,  — говорю я ей.  — Моим клиентам нравится другое». Но погодите, вот она увидит новые модели Николаса Найта…

— Вернемся все же ко вторнику,  — повторил Генри.  — Вы поехали на Бромптон-сквер. И что было там?

— Мистер Барри нахмурился, как от неприятного воспоминания.

— Патрик Уэлш и Майкл Хили,  — произнес он хмуро.  — Что за грубияны! Терпеть этого не могу! Там была еще одна дама, я не встречал ее раньше. Секретарша мисс Френч, кажется. Некая мисс Филд. Мне было жаль ее, потому что она… Как бы это сказать?.. Выпадала из общего стиля. Мы поговорили с ней о кошках, мы оба их любим. Майкл Хили, как всегда, рассуждал об искусстве. Он гениальный фотограф, кто спорит? Но разве это дает ему право оскорблять?  — сердито спросил Барри.

— Кто-нибудь упоминал имя мисс Пэнкхерст в тот вечер?

— Не помню. Мы там пробыли недолго. Я прямо вам скажу, инспектор, мне было не по себе. Уэлш и Хили развлекались тем, что говорили мне грубости. Называли меня «вульгарным». А кто, как не я, набивает им карманы? Я рад был, когда Николас сказал, что мы уезжаем. Он предложил захватить и мисс Филд, поскольку она живет в тех же краях, что и я. Она тоже рада была уехать, поверьте. И представляете, инспектор, когда она ушла взять свои вещи, этот Уэлш… — Он вдруг замолчал.  — Ну вот, теперь я точно вспомнил, что мисс Пэнкхерст все-таки упоминали. Этот тип Уэлш подошел к нам и снова стал оскорблять Николаса.

— Как он его оскорблял?

Барри смутился.

— Делал грязные намеки насчет.., насчет морали,  — промямлил он.  — А потом сказал: «Вы думаете, в «Стиле» к вам хорошо относятся? Вы…» Тут он очень обидно его обозвал и добавил: «У нас многим не нравятся ваши штучки. Они и мне не нравятся, и Элен. Мы все знаем про вас и про вашего друга. И мы следим за вами, имейте в виду!»

— И что же Найт?

— Он онемел, бедняга! Такой наскок… И так несправедливо! Но тут вернулась мисс Филд, и мы отбыли. Николас расстроился, встревожился. Он почти не разговаривал в машине. Я приехал домой около трех… Ну вот, я все вам рассказал.

— Благодарю вас. А вы были знакомы с погибшей?

— Только слышал о ней. Никогда не встречал.

— Между прочим, вы были в Париже на прошлой неделе?

— Ну конечно!  — Барри снова просиял.  — Это очень дорого, но ведь нельзя не поехать! Я, конечно, купил для своей коллекции несколько «toiles». Но, главным образом, плачу за вход, смотрю и мотаю на ус.

— Встречали ли вы там кого-нибудь из «Стиля»?

— Нет, нет! Для прессы свои показы, для нас — другие. Я никого из них не видел.

— Понятно.  — Генри не знал, как быть. То ли все, что он заносит в свою записную книжку, и в самом деле так невинно, то ли прав Дональд Маккей, и он столкнулся с хорошо организованным заговором.

— Вы хорошо знаете мистера Горинга?  — спросил Генри.

— Хорошо ли я его знаю? Мы с ним ведем дела. Завтракаем, обедаем, играем в гольф. Мы с уважением относимся друг к другу.

— С его женой вы знакомы?

— С прекрасной Лорной? Я как-то провел уик-энд в их загородном доме в Суррее.

— Интересная женщина миссис Горинг, верно?

— Злючка!  — не согласился Барри.  — Наверное, скучает. Ей не следовало оставлять сцену. Ее мужу не позавидуешь. Как она им помыкает! Но он ее обожает и счастлив.

Зазвонил телефон, и Барри, извинившись, схватил трубку.

— Мне пора,  — поднялся Генри.  — Большое вам спасибо, мистер Барри, до свидания.  — И он поспешно удалился.

Вернувшись в Скотланд-Ярд, Генри составил подробный отчет, где анализировал полученные в ходе расследования сведения. В нескольких местах он поставил на полях большой знак вопроса, указывая на несоответствия в показаниях. Потом вызвал сержанта.

— Если кто-нибудь станет спрашивать,  — сказал он,  — меня сегодня нет. Я собираюсь глотнуть деревенского воздуха. Закажите машину, я поведу ее сам.

— Есть, сэр. А куда вы собираетесь?

— Я должен побывать в двух местах в Суррее. Узнайте для меня адрес загородного дома мистера Горинга в Вирджиния Уотер. Затем соединитесь с полицией Хиндхерста, пусть выяснят, у кого из местных врачей консультировалась мисс Пэнкхерст. Я буду там часов в пять, и мне нужна фотография убитой.  — Когда сержант уже шел к двери. Генри добавил:

— Насчет адреса мистера Горинга справляйтесь не в редакции, а посмотрите в телефонной книге графства.

Генри уже успел надеть пальто и шарф, когда зазвонил телефон, и Вероника проворковала в трубку:

— Дядя Генри, куда вы пропали?

— Как это куда?

— Я думала, вы будете в редакции. А там только этот прибитый сержант.

— Я был занят.

— Но вас не отстранили от дела?  — обеспокоенно спрашивала Вероника.  — Нет? Вот хорошо! Тогда пойдемте вместе завтракать, и я вам расскажу что-то страшно интересное!

— Ладно,  — согласился Генри. Он был благодушно настроен, прежде всего потому, что закончил отчет, пусть даже и не заключительный. К тому же он предвкушал удовольствие от загородной поездки.  — Только завтракать будем быстро. У меня мало времени. Откуда ты звонишь?

— Из автомата около редакции. Пойдем в «Оранжери»?

— Еще чего! Я не так набит деньгами, как ты. Буду ждать тебя через десять минут возле «Ковентри-стрит Корнер Хауз».

— О'кэй! Но я могу рассчитывать на ростбиф с печеной картошкой и мороженое?

— Только не опаздывай!

Она, конечно, опоздала. На целых десять минут. Запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с растрепанными светлыми волосами и в развевающемся алом пальто перебежала она через Лестер-сквер и сразу осветила дождливый и серый январский день.

— Не смогла поймать такси,  — сказала Вероника, откидывая волосы С глаз.  — Пришлось идти пешком.

Генри, не любивший привлекать к себе внимания, сразу взял ее под руку и вошел в ресторан. Когда стоишь на улице с Вероникой, все оглядываются.

В отличие от Годфри Горинга Вероника не склонна была следовать ритуалу деловых завтраков. К тому же ее просто распирало от избытка сведении, и она начала выкладывать их еще прежде, чем они сели за столик.

— Я уверена, что это страшно важно, дядя Генри! Я совершенно случайно узнала. Вот интересно, скажет она вам сама…

— Давай-ка сперва сделаем заказ,  — перебил Генри, увидев, что к ним подошел официант.

— Ростбиф с печеной картошкой,  — напомнила Вероника.  — Все, конечно, вышло так из-за того, что он понадобился Бет, а одолжить было удобней всего у мисс Филд, а я как раз зашла к Бет спросить насчет сеанса и…

— Два ростбифа с печеной картошкой,  — заказал Генри и попросил Веронику:

— Говори потише, Ронни. Так что же Бет хотела одолжить у мисс Филд?

— Ключ!  — Большие Вероникины глаза от возбуждения стали совсем огромными.  — У Бет очень много работы, ведь из-за этого убийства все застопорилось. И вдруг, когда мы заканчивали сеанс, входит мисс Мастерс и говорит, что Бет нужно заново делать всю свою часть для апрельского номера, а уж это, по-моему, ни в какие…

— Не отвлекайся,  — сказал Генри.  — Значит, Бет узнала, что ей нужно допоздна работать, и попросила мисс Филд одолжить ей ключ от входной двери?

— Так,  — подтвердила Вероника.  — А мисс Филд пошла взять его в ридикюле… — она сделала для большего эффекта паузу,  — и вдруг возвращается и говорит, что потеряла его!

— Ключ?  — резко спросил Генри.

— Ну да! Она так расстроилась. Клянется, что во вторник он был у нее в сумке. Будь это мисс Мастерс или кто другой, я бы просто подумала: она его обронила. Но мисс Филд ничего не теряет! Его украли! Это точно! Ну как, есть от меня польза, а?

— Это интересно,  — согласился Генри.  — А будет ли польза, не знаю. Все еще больше запуталось. Я-то считал, что только те, у кого есть ключ, могли… Ну ладно. Ты не знаешь, кто имел возможность во вторник вечером влезть в сумочку мисс Филд?

— Наверно, все могли… Хотя нет, не знаю. Когда она работает, ее сумка стоит на полу около стола. Дональд говорил, что мисс Филд ни разу за весь вечер не отлучилась из кабинета. Все остальные сновали туда-сюда, а мисс Филд и с места не вставала.

— Марджори Френч сказала то же самое,  — задумчиво произнес Генри. Принесли ростбиф, и Вероника принялась уписывать его с завидным аппетитом. Генри погрузился в размышления, от которых его оторвал вопрос племянницы:

— Правда, это интереснее, чем платья Николаса Найта?

— Да, конечно. А скажи, у Дональда есть свой ключ?  — Его рот был набит картофелем, и вопрос прозвучал невнятно.

— Нет. Но неужели вы считаете…

— Я ничего не считаю. Просто думаю вслух. У Эрнеста Дженкинса тоже нет своего ключа, верно?

— Конечно, нет… Можно мне взять еще масла?

— А ты не потолстеешь?

— Я ни от чего не потолстею,  — самодовольно заявила Вероника.  — Я вам еще одну вещь расскажу. Сегодня нам официально сообщили, что в марте уходит мисс Френч и главным редактором будет мисс Мастерс. Вся редакция так и гудит. Олуэн прямо в ярости. Я помогла вам?

— Очень помогла, Ронни,  — серьезно сказал Генри.  — Но… — он замялся,  — по-моему, твои расследования пора прекратить.

— Дядя Генри! Вы же сами говорили…

— Не хочу тебя пугать, но то, что тебе кажется игрой, на самом деле очень серьезно и может стать опасным. Мы имеем дело с убийцей.

— Не хотите ли вы сказать, что кто-то и меня попробует убить?  — Вероника засмеялась.  — Чепуха какая!

— Ничего не чепуха. Говорю тебе, держись в стороне, пока все не прояснится.

— В стороне от «Стиля»? Да что вы, дядя Генри! Сейчас эта редакция для меня важнее всего. И кроме того…

— Кроме того, там работает Дональд Маккей,  — закончил за нее Генри, но не улыбнулся. Вероника покраснела.

— Это не имеет отношения…

— Имеет! И, может быть, большее, чем ты думаешь.

Они замолчали. Вероника с недовольным видом отодвинула тарелку.

— Ну ладно,  — сказал Генри,  — я не могу приказывать тебе. Свои дела решай сама. Но не вмешивайся, ради бога, в расследование. Я очень серьезно говорю. Делай свое дело, а мне предоставь делать мое.

— Ну это мы еще посмотрим!  — ответила Вероника.

### Глава 8

«Ред Филд Фарм» уже много лет не была настоящей фермой. Генри увидел это сразу же, как только въехал в железные ворота, по обе стороны от которых стояли мокрые каштаны.

От сельскохозяйственного прошлого фермы сохранился лишь красивый, бревенчатый дом времен Тюдоров. Вокруг дома был разбит прекрасный большой парк, а поля и пастбища были постепенно распроданы и застроены виллами преуспевающих деловых людей. Как живой лев в лавке, набитой игрушечными зверюшками, «Ред Филд Фарм» выделялась среди них неподдельным величием.

Дорога расширялась у дома, образуя полукруглую площадку против темных дубовых дверей. Генри аккуратно поставил машину и, подойдя к двери, подергал ручку старинного колокольчика. Из дома донесся мелодичный звон. Генри поднял голову и успел заметить встревоженное женское лицо, украдкой разглядывавшее его из верхнего окна. Это была Лорна Горинг.

Но ни малейших следов беспокойства не осталось на ее лице, когда минуту спустя Лорна театральным жестом распахнула перед ним дверь, воскликнув:

— Инспектор Тиббет! Прошу вас, входите! Извините, у меня ужасный беспорядок… Это официальный визит или дружеский?

— И то и другое,  — с трудом вставил словечко Генри.

— Нагните голову — здесь балка. В первый раз все ушибаются,  — предупредила Лорна, вводя его в уютную, обтянутую ситцем гостиную. На диване перед догорающим камином устроились два спаниеля.

— Присаживайтесь. Хотите выпить? Сгоните собак с дивана, они не обидятся. Так что вы будете пить: чай, кофе, виски, шампанское?

— Чашечку чая, если вас не затруднит,  — попросил Генри, пробуя столкнуть одного из спаниелей.

— Пупси, лентяйка, марш на пол!  — Лорна столкнула собаку с дивана.  — Садитесь же, инспектор.

Диванное покрывало было все сплошь в собачьей шерсти, и Генри с печалью представил себе, как будут выглядеть его брюки.

— Я принесу чай,  — сказала Лорна.  — Будьте умником, подложите полено в огонь.  — Она повернулась и, увидев себя в зеркало, воскликнула:

— Боже милосердный, до чего я страшна!  — Но на самом деле Лорна Горинг выглядела превосходно. Выглядеть иначе она просто не могла — длинноногая, стройная, с великолепными рыжими волосами и классически правильными чертами лица. Зато сейчас еще сильнее, чем при их первой встрече, было заметно, что, уповая на эти щедроты природы, Лорна совсем не следит за собой. Весь ее грим состоял из небрежного мазка губной помады. Одета она была в безукоризненно сшитые темно-зеленые брюки и бледно-голубую блузку, но брюки держались при помощи приколотой у талии английской булавки, а блузка не блистала чистотой. Когда Лорна подняла свои красивые руки, безуспешно пытаясь пригладить волосы, Генри заметил, что ярко-красный лак на ее ногтях облупился и облез.

Вскоре Лорна вернулась, неся поднос с чайником, накрытым розовым вязаным чехлом. Кроме чайника, на подносе находились две надтреснутые чашки, прекрасная серебряная сахарница и бутылка с молоком.

Лорна изгнала и второго спаниеля, села на его место и налила чай.

— Я, конечно, очень польщена и рада, что вы приехали. Но, право, не знаю, чем я смогу вам помочь. Не считая вчерашней вылазки в «Оранжери», я чуть ли не полгода безвыездно живу в деревне.

— Я вам завидую. Ваш супруг, наверно, тоже с удовольствием отдыхает здесь от городской суеты.

Лицо Лорны на мгновение затуманилось, но она тут же рассмеялась. Правда, слишком громко.

— О, Годфри ненавидит деревню! Он живет в Лондоне и сюда приезжает только на уик-энд.., да и то не всегда.

— Но ведь многие, наверно, ежедневно ездят отсюда в Лондон?

— Годфри этого не делает,  — кратко ответила она.

Генри переменил тему.

— Вы были хорошо знакомы с Элен Пэнкхерст, мисс Горинг?

— Я всех их знаю только в лицо. Годфри не нравится, когда жена вмешивается в дела мужа, и я с ним согласна.  — Ее последние слова прозвучали чуть ли не как вызов.  — Я стараюсь туда носа не совать. Между нами говоря, все эти дамы из «Стиля» сущие ведьмы. Единственный среди них стоящий человек — малышка Олуэн, та, что жила в одной квартире с Элен Пэнкхерст.  — Лорна смотрела на Генри большими зелеными глазами. Морщинки у ее глаз ничуть не уменьшали прелести ее лица.  — Мне, конечно, жаль Элен,  — продолжала Лорна,  — но я не стану вас уверять, будто хоть с одной из них у меня были дружеские отношения. Вы это все равно узнаете, так что лучше уж признаюсь я сама. А то вы еще будете меня подозревать. Честно говоря, я просто ревную. Не к кому-то в отдельности, а сразу ко всем. Очень уж мой муж привязан к этому журналу. Тем не менее уверяю вас, я не убивала. Элен — для этого я недостаточно хорошо ее знала.

Генри пришлось снова переменить тему.

— Вам не одиноко тут?

Лорна пожала плечами.

— Я не одна. По утрам приходит миссис Адаме помогать мне по хозяйству. Она очень славная. Собачки тоже со мной.

— И у вас, наверно, множество соседей. Лорна сделала гримаску.

— Ужасный народ! Богатые и респектабельные. Женщины, все до единой, читательницы «Стиля». «Простые маленькие черные платья и нитка жемчуга!» — Она вдруг улыбнулась.  — Впрочем, иногда и от них бывает польза. Во вторник мне пришлось устроить вечер с бриджем. Он затянулся чуть ли не до трех часов. Так что вот вам мое алиби, инспектор. Я могу перечислить всех, кто был. Миссис Дэнкуорт с сыном, леди Райт и Петерсоны…

Генри тщательно записал имена. Потом спросил:

— Вы когда-нибудь бывали в Хиндхерсте, миссис Горинг? Лорна удивилась.

— Нет, никогда. Это на другом конце графства. А почему вы спрашиваете?

— Я надеялся, что вы сможете мне помочь. Мне кажется, мисс Пэнкхерст ездила туда консультироваться с врачом. И поскольку это у вас в Суррее, я подумал, что, может быть, вы или ваш муж рекомендовали ей этого врача. Если бы я узнал, кто он, это избавило бы меня от множества хлопот.

— Боюсь, что не смогу вам помочь. Наш Постоянный врач живет в Лондоне, на Харлей-стрит, а здесь по поводу легких недомоганий я обращаюсь иногда к местному лекарю. А что, Элен была больна?

— По всей видимости, нет. Тем более интересно… Ну что ж, мне пора ехать. Спасибо за чай.

— Как ехать? Вы же меня почти ни о чем не спрашивали.

— Я уже узнал все, что хотел.

— Разве? Господи, по-моему, я ничего не сказала.

— Вы сказали, что почти незнакомы с убитой и много месяцев не были в Лондоне. Что же еще говорить?

Когда Генри был уже на пороге, Лорна удивила его неожиданной просьбой. Сначала она колебалась, но в последний момент вдруг решилась.

— Кстати, инспектор, если вы разыщете того доктора… У меня есть подруга. Она недавно переехала в Хиндхерст и на прошлой неделе вдруг почему-то позвонила мне и спросила, не знаю ли я хорошего семейного врача в тех краях. Интересное совпадение, правда? Так что, если вам не трудно, сообщите мне тогда его имя. Раз к нему обращалась Элен, это, наверное, хороший врач.

Генри постарался скрыть свое удивление.

— Я сообщу вашему мужу.

— Ах нет, не надо,  — всполошилась Лорна.  — На него нельзя положиться, он забудет. Лучше позвоните мне сюда.

— Хорошо, я так и сделаю,  — сказал Генри.

Он сел в машину и уехал, весьма довольный собой. Лорна Горинг сказала ему больше, чем знала сама.

Моросило. Под сеткой дождя красивый маленький городок выглядел грустным и скучным. Генри рад был обогреться в полицейском участке. Лучезарно улыбающийся сержант угостил его еще одним стаканом чая, но ничего утешительного сообщить не смог: ни один из местных врачей не слыхал об Элен.

— Впрочем, сэр,  — добавил сержант,  — она могла назваться чужим именем. А ее фотографии у нас нет.

Генри задумчиво потер затылок. Опять неудача.

— Расскажите-ка мне о местных врачах,  — попросил он сержанта.  — Во-первых, сколько их тут?

Сержант поудобнее устроился в кресле, довольный, что может чем-то помочь столь именитому гостю.

— Во-первых, доктор Герберт,  — начал он.  — Доктор Герберт живет на холме и лечит в основном людей богатых. Затем доктор Роберте, здесь на Хай-стрит. К этому ходят лавочники, продавцы. У докторов Бланда и Теннера — общий кабинет на Гилфорд-роуд. К ним чаще всего обращаются местные фермеры. Да, есть еще молодой доктор Ване, чуть не забыл о нем. Новенький. Он открыл прием, когда умер старый доктор Пирс. Говорят, его дела идут неважно. Вот и все. И ни один из них не знает мисс Пэнкхерст.

— Но ее фотография была во всех газетах.

— А что толку? По этим газетным фото разве можно кого опознать?

— Те, что я привез, не лучше,  — уныло сказал Генри. Он вытащил из кармана конверт и взглянул на две маленькие карточки. Одна не в фокусе: Элен на балконе поливает бегонию. Вторая — паспортная фотография семилетней давности. Генри вздохнул:

— Ну ладно, там видно будет. Пойду потолкую с врачами.

В Лондон он вернулся около девяти вечера; ему пришлось выслушать бесконечные рассказы доктора Герберта о его аристократических пациентах. С трудом избавившись от него, Генри встретился с озабоченным доктором Робертсом. Их беседа была короткой:

— Никогда в жизни не видел эту женщину. Извините. У меня визит. Спешу.

За этим последовала вылазка в переполненный больными фермерами кабинет Бланда и Теннера. И в заключение Генри удалось отвертеться от настойчивого приглашения выпить стаканчик у молодого доктора Ванса.

Из всех интервью он извлек лишь один огорчительный вывод — ни один из врачей не знал Элен.

По дороге в город Генри пытался решить эту задачу. Месяц назад, в субботу, Элен была у врача. Для чего? Она не жаловалась на здоровье. В тот же день она ездила в Хиндхерст. Это, конечно, еще не означало, что доктор живет в Хиндхерсте. Она могла проконсультироваться в Лондоне, а затем поехать в Хиндхерст. Может быть, у нее там друзья. Накануне своей гибели Элен еще раз встретилась с доктором. Конечно, она могла для этого с утра съездить в Хиндхерст и вернуться. Но скорее всего врач живет не в Хиндхерсте, а в Лондоне. С завтрашнего дня он будет искать его здесь.

Повинуясь внезапному импульсу, Генри остановился возле будки телефона-автомата. Он отыскал в телефонной книге нужный ему номер. Сперва никто не отвечал. Затем хриплый голос спросил:

— Что нужно?

— Мистер Уэлш? Это инспектор Тиббет.

— Ну и что? Нашли время звонить. По-моему, мы вчера достаточно наговорились.

— Нет, с вами у меня все разговоры еще впереди,  — весело отозвался Генри.  — Могу я сейчас приехать?

— Черта с два. Я до смерти устал.

— Я ведь могу и насильно навязать вам свое общество,  — произнес Генри.  — Но надеюсь, до этого не дойдет. Мы оба хотим выяснить, кто убил Элен, не так ли? А с каждой потерянной минутой след остывает…

— Ну хорошо, приезжайте. Дорогу знаете?

— Найду,  — ответил Генри.  — Буду у вас через полчаса.

Он предупредил Эмми, что задержится, и сел в машину. Оказалось, что Патрик живет, в красивом, но несколько ветхом георгианского стиля доме на площади рядом с Эссекс-стрит. Повальное нашествие в этот район художников и интеллектуалов способствовало обилию выкрашенных в яркие цвета входных дверей и оконных рам, но в целом все вокруг выглядело запущенным и убогим. Не оказался исключением и дом, в котором жил Патрик Уэлш.

Входная дверь была не заперта. Следуя указаниям Патрика, Генри поднялся по шаткой лестнице на второй этаж и очутился перед дверью, недавно окрашенной в грязно-черный цвет. К двери была прикреплена белая карточка с одним лишь словом, написанным чернилами: «Уэлш».

Генри взялся за медный дверной молоток, сделанный в виде сжатого кулака, и стукнул. За дверью сразу послышалось шарканье, затем она отворилась, и Патрик Уэлш пригласил его:

— Входите, приятель. Прошу.

В красной пижаме, черном махровом халате и старых шлепанцах из верблюжьей шерсти Патрик выглядел еще более грузным и неуклюжим. Он провел Генри в квартиру, которая представляла собой огромную студию. «Вот как они живут, художники»,  — подумал Генри. Комната была на редкость неопрятна, но даже беспорядок выглядел красиво. Бронзовые флорентийские статуэтки теснили деревянные африканские фигурки и керамические перуанские. На простом массивном дубовом столе сдвинуты в сторону книги и рисунки и поставлен каменный кувшин с одной-единственной золотистой хризантемой. У окна на мольберте смелый стилизованный набросок цветка. На стенах несколько рисунков чернилами и тушью, очевидно, работы самого Патрика. Сверкающая яркими красками маленькая византийская икона, а рядом рекламный плакат. Все как будто в беспорядке, а впечатление цельное; оригинальный вкус хозяина объединял все эти разнородные предметы.

— Хотите выпить?  — спросил Патрик и щедрой рукой налил в высокие стаканы ирландского виски. Одним глотком он осушил свой стакан, снова его наполнил и повернулся к Генри.  — Слушаю?

— Элен звонила вам вечером в тот последний день?  — спросил Генри. Патрик свирепо глянул на него.

— Допустим. А разве это запрещено законом?

— Нет. Но почему вы раньше этого не сказали?

— А вы не спрашивали. Вы спросили, видел ли я ее, и я ответил, нет, не видел.

— Нам было бы куда проще работать, если бы люди хоть что-то сообщали сами. Что она вам говорила?

— Ничего существенного. Просто дружеский звонок. Генри вынул записную книжку и с нарочитой неторопливостью перелистал ее.

— «Доктор говорит, что это совершенно точно. Я не знаю, что делать. Он никогда не оставит ее — вы сами знаете. Я бы хотела умереть»,  — прочел он ровным голосом.

Наступило напряженное молчание. Затем Патрик сказал:

— Наверно, эта дура Олуэн…

— Мисс Пайпер сообщила мне то, что случайно услышала.  — Патрик ехидно рассмеялся. Не обращая на него внимания. Генри продолжал: —  Не думаю, чтобы она говорила неправду. Но точно знать этого я не могу. Если вы повторите мне слово в слово то, что вам сказала Элен Пэнкхерст…

Лицо Патрика стало старше, морщинистей.

— Вы говорите, что Элен убита. Я в этом сомневаюсь. Я думаю, бедная девочка покончила с собой. У нее были.., неприятности. В чем они заключались — вам все равно, если ее не убивали, а если убили — значит, ее неприятности тут ни при чем. Только поверьте мне на слово, вы идете по ложному следу. Искать надо в другом направлении. Вы обращаетесь за информацией по неправильному адресу.

— Куда же мне обратиться?

— Почем я знаю?  — Патрик снова начал злиться.  — Не мне вас учить.

— Мистер Уэлш, ну как вы не поймете? Я не за сплетнями охочусь, мне нужно узнать правду. И пока я не выясню все, что относится к Элен и тем самым может иметь касательство к ее гибели, я буду продолжать расспросы Они помолчали, и Патрик снова наполнил стаканы. Наконец он решился.

Наверно, я старый дурак, но так уж и быть расскажу вам все, что знаю.  — Он отпил виски и продолжал:

— Элен была влюблена. Не спрашивайте в кого, она мне этого не сказала. Просто объяснила ситуацию, не называя имен. У этого человека,  — мы назовем его М,  — есть жена. N обещал Элен, что, когда появится возможность, он разведется с женой и они смогут пожениться. Но пока все нужно держать в тайне. Что оставалось делать бедняжке? Пришлось примириться с этим положением. Но тут возникло новое, ужасное осложнение — Элен заметила, что N нездоров. Как дочь врача, она в таких вещах немного разбиралась. Элен настояла, чтобы, ничего не говоря жене, N побывал у доктора. После этого Элен сама поговорила с доктором, который считал ее женой N. Как раз в день своей смерти она узнала результат анализов и позвонила мне. Врач ей сказал, что у N — неизлечимый рак и ему осталось жить не больше года. Сам N, конечно, этого не знает. Элен была в отчаянии. Им остался только год, и она хотела провести хоть этот год с ним вместе. О разводе она уже не думала. Но как, не открывая ему правды, убедить N уйти от жены? Теперь вам ясно, что подслушала Олуэн? Вас больше не удивляет то, что Элен покончила с собой? Последовало долгое молчание. Затем Генри спросил:

— Допустим, вы действительно не знаете, кто такой этот N. Но почему вы так старались, чтобы я ничего не узнал об отношениях Элен с Майклом Хили?

Патрик неприязненно сверкнул глазами.

— Ловите?

— Не собираюсь. Просто задаю вопрос. Все остальные взахлеб рассказывали мне насчет Элен и Майкла. Вы единственный…

— Да кто эти остальные?  — разозлился Патрик.  — Небось одна Олуэн!

— Не только она. Мисс Френч, и мистер Горинг, и даже миссис Хили. Да и сам мистер Хили не отрицает этого. Скажите честно, Майкл Хили это и есть N?

— Может, так, а может быть, и нет. Она мне ничего не говорила.

— Ясно,  — задумчиво произнес Генри. Ему вспомнилось осунувшееся лицо Майкла Хили, его лихорадочная оживленность, горькая ирония, звучавшая в его голосе. Припомнилось ему и то, что говорил во, время ленча Горинг, и намеки Николаса Найта… Нет ничего невероятного в том, что талантливый фотограф, которому едва за сорок, смертельно болен. Сам он может не знать о своей болезни, но, наверное, все же о чем-то догадывается.

Это многое объясняет. Вот, значит, какую тайну стараются скрыть от полиции сотрудники «Стиля»? Предположим, что о болезни Майкла знают и другие. Элен умерла, но Майкл, которого в редакции все любят, жив, и его друзья опасаются, что полицейский инспектор, проводя расследование, самым жестоким образом откроет ему правду.

А что сам он сделал бы на их месте? Будучи людьми неглупыми и понимая, что им не удастся сохранить в тайне роман Элен и Майкла, они спешат рассказать о нем, выставить все напоказ, но при этом скрыть трагическую сторону романа, сделать вид, что он был всего лишь капризом, пустячком. И все же некоторые факты не укладываются в их схему. А ведь его профессия в том и состоит, чтобы заниматься фактами. Фактами, а не предположениями. И он спросил:

— Мистер Уэлш, вы часто работаете по ночам? Патрик хмыкнул.

— Вот уж нет! Я староват для этого. Два раза в год приходится, когда мы делаем парижский выпуск. А вообще-то я стараюсь вовремя уходить,  — он обвел рукой студию.  — Меня тут ждет работа. Я художник. Не могу же я только макеты делать. Пейте виски. Продался я в этот «Стиль»», как потаскушка. Хорошо хоть, много платят.

— Да уж, наверное, немало. А вы женаты, мистер Уэлш?  — вдруг спросил Генри.

Патрик багрово покраснел.

— Конечно, нет.

— И никогда не были?  — Видя, что он молчит, Генри добавил:

— Я легко могу это выяснить в Соммерсет Хаузе, в нотариальных архивах.

Патрику явно было не по себе. Потом он жалобно проговорил, для пущей трогательности усилив свой ирландский акцент:

— Друг мой, не станете же вы за грехи молодости портить жизнь ни в чем не повинному человеку? Если я отвечу вам, это дальше не пойдет?

— А это имеет отношение к делу об убийстве?

— Никакого. Ни малейшего.

— Судить об этом буду я. Ну, рассказывайте. Патрик подбросил в огонь полено.

— Это давняя история,  — сказал он.  — Ей было девятнадцать, мне двадцать один. Я тогда учился живописи и ни гроша не имел за душой, а она была из знатной семьи и тоже студентка, изучала литературу. Сумасшествие, конечно, но первый год мы были счастливы. Огорчения начались потом. Она оказалась дьявольски честолюбивой. Я же предпочитал жить в мансарде и писать картины. Пошли ссоры, обиды. Через три года она бросила меня. Вот и все.

— Вы развелись?

— Конечно, нет. Ведь мы оба католики.

— Когда же вы встретились снова? Патрик рассвирепел.

— Да откуда вы взяли, что мы…

— Ну, догадаться нетрудно. Думаю, я даже знаю, кто ваша жена,  — мисс Марджори Френч, главный редактор «Стиля».

Патрик долго смотрел ему в лицо. Потом попросил:

— Только ради бога, никому ни слова!

— Ваша жена давно работает в журнале?

— Тридцать пять лет. С тех пор как ушла от меня.

— А вы?

— Я поступил в штат три года назад.  — Патрик старался не смотреть ему в глаза.

— Вы получили это место благодаря влиянию жены?

— Вот уж нет! Марджори руководствуется только деловыми соображениями.

— А чем вы занимались прежде — все эти тридцать два года?

— Писал картины.

— Они пользовались успехом?

— Нет!

— Тогда вы, наверное, очень довольны, что устроились в «Стиле»? Патрик совершенно вышел из себя.

— Вон!  — заорал он.  — Вон отсюда и не вздумайте трепаться, а не то я вам шею сверну!

Генри посмотрел на него с жалостью.

— Мне самому не доставляет удовольствия лезть в чужие души и в чужие дела. Но иногда приходится: такая уж работа. Благодарю за виски. Дорогу я найду.

Он торопливо спустился вниз и вышел на мокрую площадь. Что из рассказанного Патриком — правда? Генри не давала покоя мысль, что этим таинственным N вполне может оказаться и сам Патрик, а насчет болезни он мог для отвода глаз солгать.

### Глава 9

Следующее утро началось с официального дознания. Генри решил провернуть его по возможности быстро и не сообщать ничего определенного.

Кроме Марджори Френч, которая согласилась засвидетельствовать личность убитой, и Элфа Сэмсона, из редакции не было никого. Только свидетели — полицейские да кучка репортеров уголовной хроники.

Процедура и впрямь не затянулась. Марджори, опознав тело Элен, сразу уехала на такси. Элф рассказал, как он обнаружил труп. Доктор брюзгливым голосом прочитал медзаключение. Затем взял слово Генри и заявил: полицейское расследование начато, но не пришло к удовлетворительным выводам. Требуется отсрочка. Пока что точно установлена лишь причина смерти, и поэтому можно разрешить похороны покойной. Следователь охотно подписал разрешение, а слушание дела отложил. Все это заняло не более двадцати минут, и к десяти часам Генри был уже в редакции.

Казалось, журнал вернулся к привычному ритму жизни. Манекенщицы, курьеры, секретарши сновали по коридорам, деловито стучали пишущие машинки, и было слышно, как Патрик добродушно орет на Дональда Маккея.

Не заходя в свой кабинетик. Генри прошел к Олуэн Пайпер. Олуэн разговаривала по телефону, сидя за столом, заваленным книгами и приглашениями на выставки и кинопросмотры. Она бегло и чуть нервозно улыбнулась инспектору и продолжала:

— Да, мистер Хартли, в три часа.., снимать будет Майкл Хили… Правда, очень талантлив? Да, надеюсь, во всю полосу. О, я ведь знаю, как вы заняты. Мы не заставим вас ждать… В гриме второго акта. Почти наверняка, во всю полосу.

Повесив трубку, она с презрительной гримаской повернулась к Генри.

— Актеры!  — фыркнула она.  — Все на одно лицо. Я-то думала, Джон Хартли выше этого.

— Вы мне уделите несколько минут?  — спросил. Генри.  — Я хотел узнать у вас фамилию врача, лечившего Элен.

— Ее врача? Ах да, врача, к которому…

— Нет, нет, мисс Пайпер. Вы ошиблись тогда. Элен не была беременна.

— Не была?  — оторопела Олуэн.  — Но тогда.., что же это значит? Как понять то, что я слышала?

— Пока не знаю. Может быть, врач сумеет мне помочь.

— Элен почти никогда не болела. Вообще-то мы с ней лечились у доктора Маркхэма с Онслоу-стрит. Но она не стала бы обращаться к нему по поводу…

— Я же вам сказал, мисс Пайпер, Элен не была беременна.  — Генри записал имя доктора и его адрес.  — Пока все. Благодарю вас.  — Он встал.  — Рад был видеть вас в более бодром настроении.

— А что толку грустить? Элен этим не вернешь. Я написала ее сестре в Австралию и дала объявление: хочу подыскать кого-нибудь, кто снимет ее часть квартиры.

— А не лучше ли вам переехать в другое место?

— За такие деньги я ничего лучшего не найду.

Возвращаясь в отведенную ему комнатушку. Генри думал об Олуэн Пайпер. Столь бурный взрыв отчаяния всего два дня назад и такая рассудительность сегодня. Что это — унаследованный от прадедов крестьянский здравый смысл или просто бессердечие? Да и вообще, не притворялась ли она, когда так убивалась и плакала? Генри этого не знал.

Стол в его комнате был прибран, а на бюваре лежала записка, отпечатанная на официальном бланке «Стиля» и вложенная в конверт. «Дорогой инспектор Тиббет, могу ли я срочно повидать вас по делу, которое может оказаться важным? Рэчел Филд».

Генри сразу же ей позвонил.

— А, это вы, инспектор Тиббет!  — в голосе мисс Филд звучал упрек.  — Наконец-то! Я со вчерашнего дня пытаюсь к вам дозвониться.

Хотя у Генри было искушение продемонстрировать свое всеведение, он удержался. Ведь о пропаже ключа он узнал от Вероники, и совсем не нужно, чтобы об этом кто-то догадался. Генри изобразил глубокое удивление, когда Рэчел Филд сообщила:

— Инспектор, у меня украли ключ от входной двери.

— Украли? Вы уверены? Может быть, вы положили его не на то место?

— Нет, нет, инспектор, когда во вторник я вернулась из Парижа, ключ был у меня в сумке, на том же кольце, что и ключи от дома.  — Она вынула из черной сумки аккуратную связку ключей.  — Вот видите, все остальные на месте. Чтобы снять какой-нибудь, нужно разомкнуть кольцо.

— Когда вы заметили пропажу?

— Вчера утром, когда мисс Конноли пришла просить у меня ключ.

— А вы уверены, что он был у вас во вторник вечером?

— Да, конечно. Когда мы приехали из аэропорта, входная дверь была уже заперта, и я открыла ее своим ключом.

— И вы считаете, что во вторник вечером кто-нибудь мог взять ключ из вашей сумки?

Мисс Филд слегка смутилась.

— Да,  — ответила она.  — Во время работы я обычно ставлю сумку у стола…

— Тогда как же ее могли взять? Насколько я понял, вы ни разу за весь вечер не вышли из кабинета. Может быть, ключ украли позже? Например, в доме у мистера Горинга?

Рэчел Филд испугалась.

— У мистера Горинга? О нет! Там сумка все время была со мной.

— Вы считаете, что ключ взяли еще в редакции?

Рэчел не сразу решилась ответить.

— Честно говоря, я выходила из кабинета минут на десять в начале второго.

— Куда же?

— Сперва в художественную редакцию. Мистер Уэлш был там один. Я спросила его, не знает ли он, где мисс Френч. Он сказал, что в темной комнате. Тогда я открыла дверь в кладовку перед темной комнатой, той самой, где.., стоял термос, помните?  — Генри кивнул, и Рэчел продолжала:

— Там все они и были — мисс Френч, мистер Хили, мисс Мастерс и Дональд Маккей. Они разглядывали снимки, которые еще промывались. Мне не хотелось их беспокоить, вопрос был пустяковый, и я прошла через темную комнату в коридор… — Рэчел замолчала и покраснела.

— А оттуда?  — осторожно спросил Генри.

— В дамскую комнату,  — смущенно ответила она.  — После… То есть, когда я была там, я решила причесаться и обнаружила, что оставила в кабинете сумку. Я вернулась, мисс Френч была уже там. А моя сумка стояла на обычном месте — около стола. Не знаю, брал ее кто или нет.

— Скажите, кто-нибудь из тех, кто находился в темной комнате, видел вас, когда вы открывали дверь?

— Дональд видел,  — уверенно ответила мисс Филд.  — Он один стоял лицом к двери. А все остальные — спиной ко мне и были заняты фотографиями. По-моему, они меня не заметили.

— Ну что ж,  — заметил Генри,  — будем считать, что один только мистер Маккей вас заметил; кстати, он — единственный из всех стоявших там, у кого не было своего ключа от парадной двери.

— Я вот чего не пойму, инспектор, зачем кому-то нужно было брать мой ключ? Убийце не нужен был ключ, любой из нас мог свободно налить в термос циан.

— Нет, ключ нужен был убийце, мисс Филд,  — твердо сказал Генри.  — У него.., или у нее действительно была возможность в течение вечера налить в термос яд. Но кто-то — скорее всего убийца — возвращался позднее. Уже после того, как мисс Пэнкхерст умерла.

Рэчел охнула.

— Зачем?  — спросила она шепотом.

— Он вернулся для того,  — уверенно продолжал Генри,  — чтобы что-то найти… И искал он это в вашем чемодане.

— В моем?  — Рэчел побледнела и, вцепившись в ручки кресла, на мгновение закрыла глаза. Затем она открыла их и, взглянув на Генри, улыбнулась.

— Простите, инспектор. Я так испугалась. Что он мог искать в моем чемодане?

Ее испуг удивил Генри.

— Но, мисс Филд, вы же еще позавчера знали, что кто-то рылся в вашем чемодане,  — напомнил он.

— Да, но… Мне как-то не приходило в голову, что ее могли убить ради.., того, чтобы взять что-то из моего чемодана…

— Тем не менее это скорее всего так. А исчезновение вашего ключа еще больше сужает круг поисков. Теперь вспомните хорошенько — я уже спрашивал об этом раньше, но мне нужен более точный ответ — кто из тех, кто был с вами в Париже, мог незаметно сунуть что-нибудь в ваш чемодан?

Рэчел ответила почти без колебаний:

— Только один человек, инспектор: Вероника Спенс. Сейчас я вспоминаю-, что ни мистер Хили, ни мисс Мастерс не заходили в мой номер в последний день. Да и вообще, когда я начала укладываться, мой чемодан был пуст. А Вероника то и дело сновала туда-сюда. И потом, когда я уже уложила часть вещей, меня вдруг позвала мисс Мастерс, и Вероника одна осталась в моем номере…

Генри похолодел. Нелепо думать, что Вероника связана с преступной деятельностью. Но она могла невольно быть замешанной в какую-то историю, приведшую К убийству.

— Благодарю вас, мисс Филд,  — сказал он.  — Вы мне очень помогли. Думаю, нет необходимости просить вас никому не говорить о некоторых фактах, ну, например, о том, что убийца возвращался в редакцию.

— О да, инспектор! Я ценю ваше доверие. Не успела за нею закрыться дверь, как Генри схватил телефонную трубку и позвонил Бет Конноли в отдел мод.

— Вероника?  — Бет не сразу ответила.  — Нет, она сегодня для нас не работает… Не на примерке ли она у Николаса Найта? На следующей неделе она участвует в показе его новой коллекции…

— Что ж, попробую поймать ее там.

В приемной Найта на звонок отозвалась невозмутимая крашеная блондинка.

— Бэюсь, что не смгу сегодня сээдинить вэс сэтелье,  — заявила она вежливо, но непреклонно.  — Унэс рэптиция… Мэнэкэнщицу Верникуспенс? Нет — это свершенно исклчэется!

— Может быть, вы сможете ей кое-что передать, когда она освободится?  — спросил Генри. Ему не хотелось ссылаться на Скотланд-Ярд. Блондинка неохотно ответила:

— Взможно, она выйдет ввремя лэнча…

— Скажите, что звонил дядя Генри. Я буду в «Оранжери» от половины первого до полтретьего и хотел бы, чтобы она позавтракала со мной. Упоминание об «Оранжери» произвело впечатление.

— Кэнэчно, я прэдам ей,  — уже теплей ответила блондинка. Очевидно, Генри представлялся ей теперь богатым дядюшкой потенциальной покупательницы. Сам же он обеспокоенно подумал, что в кошельке у него всего четыре фунта десять шиллингов и, чтобы расплатиться за ленч в «Оранжери», ему придется занимать у Вероники.

В художественной редакции Патрик Уэлш стоял спиной к двери, что-то рисуя на чертежной доске. Он, не оборачиваясь, рявкнул вошедшему Генри:

— Читать умеете? Убирайтесь. Сюда входить запрещено!

Дональд Маккей поднял взгляд от макета и застенчиво улыбнулся:

— Доброе утро, инспектор.

— Это снова вы?  — сказал Патрик, так и не обернувшись.  — Что вам нужно? Мы заняты.

— Я хочу, чтобы вы оба мысленно вернулись к вечеру вторника.  — Он взглянул на Дональда.  — Мистер Маккей, вы говорили мне, что Рэчел Филд ни разу за весь вечер не выходила из редакторского кабинета. Но если вы подумаете хорошенько, вы вспомните, что это не так.

Дональд задумался.

— Да, был один момент,  — сказал он.  — Мы все стояли в темной комнате. Дверь на секунду отворилась и закрылась снова. По-моему, это была Рэчел. Но она увидела, что мы заняты, и ушла.

— По словам мисс Филд, она прошла через темную комнату к другой двери и оттуда в дамскую уборную.

— Да ничего подобного!  — возразил Дональд, волнуясь.

— А вам как показалось, мистер Уэлш?

Патрик ответил не оборачиваясь:

— В ночь парижского выпуска у меня только и дел было, что следить — ходила ли Рэчел в уборную? И собственных забот хватает!  — Он помолчал и буркнул:

— Она заходила сюда разок. Спрашивала, где Марджори. Я сказал, что в темной комнате.

— И что сделала Рэчел?

— По-моему, ушла. Я не, заметил.

— В какую дверь?

— Говорю вам, понятия не имею. Я продолжал работать, а она, как всегда, незаметно исчезла.

Генри обратился к Дональду:

— Мисс Филд уверена, что вы видели ее и узнали.

— Я же сказал, что она только всунула в дверь голову, а потом вернулась в кабинет. Зачем я стал бы лгать о таких пустяках?

— Это отнюдь не пустяки,  — ответил Генри.  — Тот человек, которому понадобился ключ от парадных дверей «Стиля», должен был убедиться, что мисс Филд нет на месте. Только в этом случае он мог добраться до ее сумочки.

Дональд побледнел, потом вспыхнул и сердито буркнул:

— Если вы намекаете.., это наглая ложь!

— Кстати, что вы сделали после того, как мисс Филд заглянула к вам в дверь?

Дональд смутился.

— Кажется, возвратился сюда… Не помню точно.

— А кроме вас, никто не выходил из темной комнаты?

— Да вроде нет…

— А вы не заходили отсюда в кабинет главного редактора?

— Конечно, нет! Патрик, ну хоть вы скажите!

— Меня не спрашивайте! Как я могу помнить, что вы делали два дня назад?

— Ну что ж,  — приветливо произнес Генри,  — если вы решите что-нибудь изменить в своем рассказе — я у себя.

Патрик Уэлш негромко произнес:

— Скатертью дорожка.

— Всего лучшего!  — ответил Генри. Он вернулся в свою комнатенку и, позвонив мисс Френч, спросил, не сможет ли она уделить ему несколько минут своего драгоценного времени.

— Да, конечно. Я сейчас посмотрю, что у меня назначено.  — Генри услышал приглушенное бормотание, затем резкий голос мисс Филд: «Нет, мисс Френч, это нельзя отложить. Это очень важно!» Наконец Марджори вернулась к телефону и спросила:

— Мне лучше самой зайти к вам?

— Да, пожалуй.

Не прошло и двух минут, как Марджори вошла к нему в кабинетик оживленная, энергичная. Большие топазовые серьги сверкали из-под отделанной норкой шляпы, темно-коричневый костюм и туфли из крокодиловой кожи, как всегда, были безупречны. Марджори села и взглянула на часы.

— Простите, инспектор. Мне теперь приходится работать и за себя, и за Элен. Не знаю, как справится с делом ее заместительница. У меня такое чувство, будто мне не хватает правой руки.

— Я вас не задержу. Сейчас, когда я познакомился с вашими служащими, мне бы хотелось, чтобы вы охарактеризовали каждого из них… Вот, например, Олуэн Пайпер. На мой взгляд, она умна, но не особенно тактична. Затем: хотя она очень любила мисс Пэнкхерст и даже преклонялась перед ней, смерть подруги ее не травмировала — мисс Пайпер стойкий, сильный человек. Мне кажется, она упряма, импульсивна, даже способна на жестокость. Но из моих слов не следует, конечно, что она могла совершить заранее обдуманное убийство. Ну как, согласны вы с такой характеристикой, мисс Френч? Вам нечего добавить к моему портрету Олуэн?

— Олуэн идеалистка,  — неохотно ответила Марджори.  — Она всегда идет напролом и делает то, что считает нужным, не задумываясь о последствиях.

— Опасное свойство! У нее, наверное, много врагов?

— Врагов? Я бы не сказала. Но она многих раздражает своим идеализмом. Например, она не понимает, что Терезе иногда приходится помещать на видном месте платье, которое ей не так уж нравится, потому что владелец фабрики платит тысячи за рекламу у нас. Или тот кошмарный случай после демонстрации моделей Николаса Найта! Николас спросил ее, что она думает о его моделях, и Олуэн сказала: все они или ужасны, или слизаны с парижских. С ним чуть истерика не случилась. Может быть, это была не лучшая из его коллекций, но нельзя же говорить людям в лицо такие вещи! С Олуэн нелегко иметь дело.

— Все это очень интересно,  — сказал Генри.  — А теперь расскажите о Терезе Мастерс. Или, верней, о мистере и миссис Майкл Хили. Мне все уши прожужжали, что у Элен с Майклом был роман. Вы сами первая довели это до моего сведения. Зачем вам это было нужно?  — спросил он строго, как на допросе. Но если он рассчитывал запугать Марджори, его ждало разочарование.

Она только улыбнулась слегка и сказала:

— Я хотела вам помочь.

— Но вы не сказали мне всей правды,  — возразил Генри.  — Так давайте же поговорим начистоту. Вы ведь знали, что Майкл Хили тяжело, смертельно болен? Это знали и вы, и Патрик, и Элен. Но ни сам Майкл Хили, ни его жена и не подозревают об этом. И чтобы скрыть это от них, вы вводили в заблуждение и меня.

Марджори удивленно на него поглядела.

— Не понимаю, откуда вы взяли эту небылицу, инспектор? Здесь нет ни доли правды. Если не считать легкого нервного перенапряжения, Майкл совершенно здоров. Кто-то распространяет вздорные слухи…

— Это не вздорные слухи,  — сказал Генри.  — Слух исходит от самой Элен. Она говорила об этом по телефону мистеру Уэлшу всего за несколько часов до того, как ее отравили.  — Марджори глядела на него в полной растерянности.  — Элен сказала мистеру Уэлшу, что человек, которого она любит, умирает от рака, но сам он не знает об этом, не знает и его жена…

Марджори вдруг как-то сникла. Ее лицо даже под слоем косметики стало мертвенно-бледным, и шляпа съехала на глаза. Генри, который, несмотря на весь свой опыт, так и не привык к тому, что на допросах люди иногда падают в обморок, был ошеломлен. Он сразу же вскочил, но Марджори уже открыла глаза.

— Нет,  — сказала она слабым голосом,  — не надо… Все в порядке.  — Она выпрямилась, поднесла руку ко лбу, машинально поправила шляпу.  — Может быть, вы принесете мне стакан воды?

Генри был восхищен самообладанием этой женщины, ее силой воли. Но к восхищению примешивалась мысль, что такая женщина вполне способна совершить убийство, если сочтет это необходимым.

Когда он вернулся со стаканом воды, Марджори пудрила нос. Улыбнувшись, она поблагодарила его, затем достала из серебряной коробочки таблетку и проглотила ее.

— Я уверяю вас, инспектор,  — сказала она,  — что вся эта история — чистейший вымысел. Очень прошу вас не распространять ее. Вы же понимаете, что это взбудоражит всю редакцию, а Терезе с Майклом будет очень неприятно и тяжело. И зачем понадобилось Патрику это выдумывать? Хотя он ирландец, любит присочинить. Уж поверьте мне… Я хорошо его знаю.

— Ну еще бы,  — усмехнулся Генри.  — Впрочем, тридцать два года изрядный срок…

— Значит, вы все уже знаете?  — Марджори нисколько не смутилась.  — Я и не сомневалась, что это станет вам известно. Я надеюсь на вашу сдержанность.

— Я всегда по возможности сдержан,  — ответил Генри.  — Я только хочу понять, зачем вам понадобилось делать из этого тайну?

Марджори замялась.

— Мистер Горинг категорически против того, чтобы муж и жена работали в одной редакции,  — сказала она наконец.  — Когда одна наша сотрудница решила выйти замуж за служащего из отдела рекламы, он им прямо сказал: один из вас должен уйти с работы. Таков порядок.

— Да, но как же…

— Тереза и Майкл? Ну это особый случай. Мне пришлось воевать за них чуть ли не год. Но не могла же я сразу после этого прийти к мистеру Горингу и предложить взять на работу моего мужа, хотя была убеждена, что Патрик отлично справится с делом. Вот мы и решили засекретиться на время.

— А почему «на время»?  — заинтересовался Генри.

— Не выдавайте нас, инспектор. Когда в марте я уйду со своего поста, мы с Патриком снова будем жить вместе. В редакции мы скажем, что решили пожениться. Никто ведь не знает, что мы давно женаты.

— Понятно,  — сказал Генри.  — И что, мистера Уэлша так же, как и вас, радует эта перспектива?

— Конечно!  — холодно ответила Марджори. Она некоторое время изучала свои ярко-красные ногти.  — Патрик — человек безалаберный, но он станет куда счастливее, когда начнет вести спокойную, упорядоченную жизнь в нормальном доме, а не в этой жуткой студии.

— Да-а, студия у него хоть куда!

Марджори взглянула на инспектора.

— Вы там были?

— Вчера вечером… — ответил Генри. И неожиданно спросил:

— По-моему, мистер Уэлш очень нежно относился к Элен Пэнкхерст, не так ли?

— Чисто платонически,  — сухо сказала Марджори.

Генри не стал спорить.

### Глава 10

В половине первого Генри входил в «Оранжери». Метрдотель сразу узнал его и поспешил навстречу, лучезарно улыбаясь. Согретый отраженными лучами славы Горинга, инспектор ненадолго почувствовал, как приятно угодить в число привилегированных. Кто-то услужливо снял с него плащ. Едва он открыл портсигар, как перед ним тут же, словно по волшебству, появилась зажигалка. Стул отодвинули, салфетку развернули и положили ему на колени. Чувствуя себя почти мошенником, но от души наслаждаясь. Генри заказал мартини и стал рассматривать посетителей.

Он увидел только два знакомых лица. За столиком в углу Олуэн Пайпер сидела с толстым мужчиной, которого Генри узнал по телевизионным передачам: популярный писатель-романист. Они о чем-то оживленно спорили.

Ровно без четверти час вошел Годфри Горинг. Кивнув Генри и не обратив внимания на Олуэн, он сел за свой обычный столик и погрузился в чтение «Файненшиал тайме». Спустя минут пятнадцать Генри услышал знакомые голоса. Говорившие были скрыты от него, а он от них бархатной занавеской и апельсиновым деревцем в кадке. Хрипловатый голос с заметным акцентом, без сомнения, принадлежал Горасу Барри, а высокий, чуть писклявый — Николасу Найту. Вероятно, они вошли не через главную дверь, с которой не спускал глаз Генри. Он вспомнил маленькую лестницу, ведущую вниз из ателье Найта. Наверное, решил он, оттуда можно пройти прямо в ресторан.

Голос Барри звучал взволнованно:

— Я с вами всегда откровенный. Нет, не так?  — Волнение заставило его забыть о правилах грамматики.  — А почему вы не есть так откровенны со мной? Может, я мало плачу?..

— Да я понятия не имею, о чем вы? Ни малейшего!  — с раздражением отпирался Найт.  — Вы наслушались сплетен от этих мерзавцев из «Стиля». Даже Годфри и тот намекал… Не думайте, что я не понял…

— Не сплетни, нет!  — решительно отрезал Барри.  — Я держу открытые глаза и уши, вот и все.

Разговор был прерван появлением официанта, который подошел принять заказ. Но, едва он повернулся к ним спиной, Найт снова стал возбужденно выкрикивать:

— Кто вам сказал это? Кто вам так гнусно наврал? Как будто мало мне того, что выставка на той неделе, а половины тканей еще нет, и повсюду шныряет полиция… С ума можно сойти.

— Мне никто ничего не говорил, нет,  — ответил Барри.  — Мне вот что говорит!

Последовал хлопок, будто по столу в сердцах шлепнули газетой.

— Но это американская,  — уже спокойнее заметил Найт.  — К Лондону это не имеет отношения.

— Да вы послушайте,  — Барри откашлялся и стал читать:

— «Не грабят ли парижских модельеров? Вот вопрос, который возникает из-за настойчивых слухов о том, что некоторые торговцы одеждой воспроизводят подозрительно точные копии парижских моделей, не покупая «toile». И главное, до того дня, с которого официально разрешается публикация фотографий».

Барри перестал читать. Наступило молчание. Потом Найт крикнул:

— Ну и что вас беспокоит?

— Не так громко,  — предупредил Барри.  — Я вам одно скажу: скандалов я не потерплю! Я нанимаю вас, я ставлю на ярлык ваше имя, значит, ваша репутация — в то же время и репутация фирмы «Барри-мода». Я вас не обвиняю. Я только говорю — больше никаких скандалов, никаких слухов или…

В этот момент Генри заметил, что к нему направляется Вероника в сопровождении свиты сияющих официантов. Они всегда бросались к ней толпой, стоило ей появиться в любом кафе или ресторане.

Вероника весело помахала ему рукой и крикнула:

— Здравствуйте, дядя Генри! Извините, что опоздала. Зато я для вас кое-что разузнала.

Годфри Горинг оторвался от газеты и с непроницаемым выражением лица внимательно посмотрел на Генри и Веронику. Олуэн Пайпер была менее сдержанна. Она внезапно замолчала и, обернувшись, с нескрываемым любопытством оглядела Веронику.

Не замечая произведенной ею сенсации, Вероника хлопнулась на стул и звонко объявила:

— Есть хочу, умираю! Он меня замучил, этот ненормальный, я на ногах не стою!  — Не обращая внимания на предостерегающие знаки, которые делал ей Генри, она намазала хлеб маслом, откусила большой кусок и продолжала:

— Там у него в ателье что-то неладно, дядя Генри, попомните мои слова. В чем дело, я пока не знаю, но скоро выясню!

— Вероника, ради бога, замолчи! Найт сидит как раз сзади тебя.

— Да ну? Сам Николас Найт? А где он?  — Вероника и не подумала понизить голос. Генри оставалось лишь подивиться непоследовательности матери-природы, объединившей в Веронике удивительную красоту с явной умственной неполноценностью.

— Заказывай еду и помолчи,  — пробормотал он.  — Поговорим позже, у меня в кабинете. Вероника улыбнулась.

— Ну что ж. Я все равно не собиралась ничего вам сегодня рассказывать. Я пока еще ничего не проверила. Но вот на той неделе я…

— Вероника!  — строго прикрикнул Генри.

Она взяла напечатанное на большом листке меню и, спрятавшись за ним, заговорщицки подмигнула дяде. Но тут, к счастью, подошел официант, и разговор оборвался.

Генри приуныл, когда услышал, что Вероника «может обойтись» порцией лососины и ликерным суфле. Самому ему пришлось ограничиться холодным цыпленком. Решительно отмахнувшись от карточки вин и отказавшись от кофе, он сумел все же избежать позора и даже покинул ресторан с какой-то мелочью в кармане.

Вернувшись в свой укромный кабинетик. Генри высказал племяннице все, что он о ней думал. Он растолковал ей, как опасно ввязываться в такие дела, да еще кричать о них во всеуслышание, и к каким печальным последствиям может ее привести столь безрассудное поведение. Затем он решительно потребовал, чтобы Вероника прекратила свои розыски, и запретил ей выступать в показе моделей Николаса Найта.

Вероника выслушала его нотации с покаянным видом, опустив глаза. Когда Генри замолчал, она охотно согласилась исполнять все его требования, за исключением одного: не выступать на выставке Найта.

— Все платья подогнаны к моей фигуре,  — объяснила она.  — Сейчас поздно отказываться. Я подведу Найта. У нас так не принято.

Никакие доводы не могли ее поколебать. Генри решил не настаивать и стал расспрашивать, о Париже и о чемодане Рэчел Филд.

— Не трогала я ее паршивого чемодана,  — возмутилась Вероника.  — Пусть не врет!

— Она и не говорит, что ты трогала, она говорит — могла тронуть.

— Мало ли что я могла!

— Послушай, Роняй, я тебя ни в чем не обвиняю. Я знаю, что бы ты ни натворила, намерения у тебя были самые невинные. Но если кто-то просил тебя что-то положить в чемодан мисс Филд, ты должна мне об этом сказать. Обещаю, у тебя не будет неприятностей.

— Да говорю вам, я и близко не подходила к этому несчастному чемодану. Когда она укладывалась, я и правда была у нее в номере. У нее все так красиво завернуто, так аккуратненько уложено, как в аптеке. Мне и в голову не приходило что-то трогать.

— И когда ты там была, кто-то вызвал ее из комнаты, верно?

— Да. Тереза постучала в дверь и попросила мисс Филд зайти к ней в номер что-то проверить. Ее минут десять не было.

— И все эти десять минут ты просидела в ее номере?

— Да.

— И никто туда не заходил?

— Ни души.

— Ну что ж,  — заключил Генри,  — похоже, кто-то зря обыскивал ее чемодан. Если ты, конечно, ничего от меня не скрыла.

Глаза Вероники стали еще огромнее. С чувством оскорбленного достоинства она ответила:

— Нет, дядя Генри, я рассказала вам все.

— Надеюсь. Ты зайдешь к нам вечером?

— Не могу. Мы с Дональдом идем в кино.

Генри ничего не сказал. Не мог же он запретить ей пойти в кино с молодым человеком, подозревать которого у него не было ни малейших оснований, если не считать некоторой неуверенности, что его показания вполне правдивы. В конце концов он сказал:

— Не говори ни с кем об этом деле, Ронни! Даже с Дональдом. А главное, не хвастайся ему, что тебе якобы удалось что-то разузнать. Между прочим, что за чепуху ты плела за завтраком?

— Да так, ничего.  — Опять ее невинный вид показался ему притворным.  — Наверное, и вправду чепуха. И потом, ведь вы велели мне не вмешиваться…

— Но если ты что-то узнала, ты должна мне сказать.

— Да, нет.., пустяки.

Генри не знал, как ему быть. Как дядя Вероники, он хотел, чтобы она держалась как можно дальше от этих дел. Но, как полицейский, он понимал: иметь такую помощницу — необыкновенная удача, она может для него разузнать очень важные подробности. И он сказал:

— Придешь к нам завтра, все обсудим.

— Мне очень жаль, дядя Генри, но завтра я не смогу. Я обещала провести уик-энд с моей подругой Нэнси в деревне у ее родителей.

— Ну что ж, там ты хоть будешь в безопасности,  — заметил Генри.  — Значит, до понедельника?

Попрощавшись, Вероника надела пальто, чмокнула дядюшку в нос я исчезла. А Генри отправился к доктору Уолтеру Маркхэму на Онслоу-стрит.

Доктор Маркхэм — солидный, почтенного вида мужчина, встретил гостя с сочувственно-печальным выражением на обычно жизнерадостном лице.

— Ужасная трагедия,  — повторял он, ведя Генри в уютный, обставленный кожаной мебелью кабинет.  — Такая очаровательная женщина и такая молодая. Но кто из нас ее осудит?  — Он вздохнул.  — Если она сочла возможным оборвать свою жизнь…

Этот тоже считает ее самоубийцей. Интересно.

— Почему вы так думаете?

— Видите ли… — доктор Маркхэм замялся.  — Но разве вскрытие не обнаружило ее состояния?

— Вы полагаете?..

— Я полагаю, что у нее был рак. Да вот послушайте.  — Доктор опустился в кресло.  — Мисс Пэнкхерст моя постоянная пациентка. Она редко ходила ко мне, разве что иногда простуживалась. Но месяца два назад она пришла вдруг очень расстроенная.  — Он сделал паузу. Она не разрешила мне осмотреть ее, но под большим секретом попросила назвать ей лучшего специалиста-онколога в Лондоне. Естественно, меня это весьма встревожило, Мисс Пэнкхерст утверждала, что ей нужно это узнать для приятельницы. Но так все говорят. Не хотят понапрасну расстраивать семью, друзей. Она особенно боялась, чтобы не узнала мисс Пайпер — ее соседка по квартире. Тоже моя пациентка. Мне ничего не оставалось, как сообщить ей то, что она у меня просила. Когда же я прочел об этой трагедии в газетах, что я мог подумать, как не…

— Какого онколога вы ей рекомендовали? Доктор Маркхэм смутился.

— Я не уверен, следует ли мне…

— Доктор,  — твердо произнес Генри,  — мисс Пэнкхерст была совершенно здорова. Она и не думала кончать с собой — ее убили.

— Боже мой! Убили? Какой ужас!  — доктор был искренне потрясен.  — Но кто?..

— Именно это я и пытаюсь выяснить. И ваша информация может мне помочь.

— Ну что ж, если вы так считаете… Я посоветовал ей обратиться к сэру Джемсу Брэйтуэйту. Это известный специалист. Он живет на Уимпол-стрит. Кто бы мог подумать! Убийство…

— Благодарю вас. Вы мне очень помогли. И пожалуйста, держите нашу беседу в секрете.

— Естественно, инспектор. Убита… Боже мой!..

Сэр Джеме Брэйтуэйт, как сообщила строгая брюнетка в белом халате, был занят до конца следующей недели. Однако, увидев карточку инспектора Тиббета, она попросила его подождать и поспешно скрылась за тяжелой дубовой дверью. Вскоре она снова появилась.

— Сэр Джеме сможет уделить вам несколько минут, инспектор. Ничто в кабинете сэра Джемса не напоминало о больнице. Окна выходили в тихий сад, и сквозь муслиновые занавески слабо просвечивало январское солнце. Если не считать двух шкафов с ящиками и письменного стола, комната скорее походила на гостиную.

И сам сэр Джеме, улыбающийся, высокий, красивый, с седыми волосами и гладким розовым лицом, всем своим видом внушал чувство спокойствия и бодрости. Такому человеку можно было довериться.

— Проходите и садитесь, дорогой инспектор,  — пригласил он.  — Чем могу служить? Надеюсь, ваш визит не вызван состоянием здоровья?

— Весьма любезно с вашей стороны уделить мне время, сэр Джеме. Вы, как я понял, очень заняты.

— К сожалению. Только сегодня я вернулся с венской конференции…

— А отбыли из Англии?

— В среду на рассвете, самолетом.

— Таким образом.  — Генри помедлил, чтобы прикинуть в уме,  — таким образом, вы со вторника не видели английских газет и не знаете о смерти мисс Пэнкхерст.

— Мисс…?  — сэр Джеме наклонился вперед с вежливым недоумением.  — Извините, инспектор, я не совсем понял?.. Мисс Пэнкхерст? Кто она?

— Заместитель главного редактора журнала «Стиль».

Сэр Джеме улыбнулся и пожал плечами.

— Боюсь, что я о ней впервые слышу. Моя жена, конечно, читает «Стиль». Но это не моя сфера. Видимо, вы считаете, что я должен что-то знать об этой молодой леди… Полагаю, она была молода. Мне кажется, все, кто пишет о модах, не старше двадцати пяти и необыкновенно красивы.

— Так она не была вашей пациенткой?

Сэр Джеме покачал головой.

— За прошлое не поручусь, но в последнее время у меня такая не лечилась. Впрочем, очень просто выяснить, консультировалась ли она когда-либо… — Он встал, подошел к шкафу и быстро просмотрел карточки.  — Нет, у меня не было пациентки с такой фамилией.

— Но она могла назвать и вымышленное имя?

Сэр Джеме вздохнул.

— Вполне возможно.

— Я захватил несколько ее фотографий. Они не очень хорошие, но узнать ее можно.

Сэр Джеме долго рассматривал фото. Лицо его не выразило удивления, но он слегка нахмурился, вглядываясь в них.

— Ну что?  — спросил Генри.  — Узнаете?

Доктор поднял взгляд от фотографий и посмотрел ему прямо в глаза. Он уже не улыбался.

— Вы мне сказали, что ее имя Пэнкхерст и что она не замужем. Но она известна мне как миссис Чарльз Додсон. Сама она не моя пациентка. Ее муж был моим пациентом.., был и остался им…

— И каково же ваше заключение о состоянии здоровья мистера Додсона?

— Право, инспектор, я не уверен, что…

— Я расследую дело об убийстве. Вы не только вправе, вы обязаны сообщить мне все, что знаете.

— Убийство?  — сэр Джеме был ошеломлен.  — Неужели же она… Но нет, на нее это непохоже.

— Сообщите мне диагноз,  — повторил Генри.

— У мистера Додсона,  — медленно выдавил из себя сэр Джеме,  — злокачественная опухоль в желудке. В настоящий момент она его почти не беспокоит, но оперировать ее нельзя. Я полагаю, он протянет не больше года.

— Вы сообщили ему об этом?

— Нет. В подобных случаях я всегда советуюсь с ближайшими родственниками.  — Он снова подошел к шкафу и начал просматривать карточки. Потом вдруг улыбнулся:

— А, совсем забыл! Его карточка не здесь. Миссис Додсон — я уж, извините, так и буду ее называть — не хотела, чтобы ее супруг знал, что его консультирует онколог, и я принял их неофициально в своем загородном доме…

— Расположенном в Хиндхерсте, не так ли?

— Да, поблизости.

— Я не могу точно сказать, когда вы впервые увидели мистера Додсона. Но осматривали вы его примерно месяц назад — 28 декабря.

— Верно!  — удивился сэр Джеме.  — Я потому и запомнил, что они приехали ко мне во время рождественских праздников. Это и был первый визит.

— Миссис Додсон приехала раньше, видимо, на такси. Я полагаю, она вас просила не сообщать диагноз мужу, а только ей. Вы предупредили, что не сможете дать ответ сразу — нужно сделать анализы и так далее…

Сэр Джеме засмеялся.

— Да это просто колдовство! Вы, кажется, осведомлены обо всем лучше, чем я… Продолжайте.

— Мистер Додсон приехал на машине немного позже, вы его осмотрели, и они уехали вместе.

— Верно!

— Когда вы в следующий раз встретились с ним?

— Недели две спустя он приезжал на рентген. К тому времени я был уже почти уверен в своем диагнозе, мне оставалось лишь сделать рентгеновский снимок. Миссис Додсон на этот раз не было. Сам он казался очень встревоженным. Но я его заверил, что у него язва желудка, и он совершенно успокоился.

— Затем во вторник на прошлой неделе вы получили рентгеновский снимок, подтвердивший ваши худшие опасения.

— В понедельник вечером, если быть точным.

— Вы позвонили миссис Додсон и попросили ее приехать к вам: вам не хотелось сообщать дурные новости по телефону. При этом вы сказали ей, что пробудете в Хиндхерсте до вечера вторника, а затем улетаете в Вену.

— Совершенно справедливо.

— Она приехала во вторник днем, и вы сообщили ей печальный результат исследования.

— Именно так… А что стряслось потом?

— Она вернулась в Лондон. Ей предстояло проработать в редакции всю ночь. Все другие сотрудники освободились к половине второго и оставили ее одну до утра. А наутро ее нашли мертвой. Она выпила чай, в котором был цианистый калий.

Сэр Джеме помолчал, потом спросил:

— И вы считаете это убийством?

— Да.

Доктор кивнул.

— В подобных обстоятельствах все, казалось бы, наводит на, мысль, что она покончила с собой.  — Сэр Джеме помолчал, обдумывая, что сказать дальше;  — Я не психиатр, инспектор, но у меня печальная обязанность сообщать многим людям скверные новости. И я довольно хорошо научился оценивать их реакцию. Миссис Додсон оказалась на высоте. Она была, конечно, глубоко потрясена. Но потом сумела взять себя в руки и задала мне множество очень толковых вопросов. Она спрашивала, как ей лучше заботиться о нем, чтобы сделать счастливыми его последние месяцы. Я не могу поверить, чтобы после этого она покончила с собой.

— Она и не покончила с собой,  — твердо ответил Генри.

— Но… — сэр Джеме замялся.  — Вся эта путаница с именами… Стало быть, эта дама — не миссис Додсон?

— Нет.

— Тогда простите, но я должен выяснить все ради больного: кто будет за ним ухаживать?

— У вашего пациента есть жена,  — ответил Генри.  — Не уверен, будет ли она так же заботлива и рассудительна, как мисс Пэнкхерст. Через некоторое время я пришлю ее к вам.

— Это поставит меня в весьма щекотливое положение,  — огорчился сэр Джеме.  — А миссис Додсон… Настоящая миссис Додсон.., знает?..

— Пока я не могу этого утверждать. Могу сказать только, что она непременно к вам приедет и что ее настоящее имя тоже не Додсон.

### Глава 11

В конце недели выпали особенно холодные дни, Генри же погрузился в глубокое уныние.

Он уже был уверен — убийца найден. Но убеждение это основывалось на совокупности мелких улик и подтверждалось лишь чутьем. Отсутствовали веские доказательства. При этом даже в его собственных рассуждениях не всегда сходились концы с концами. Как быть с Терезой и Майклом? Где кончаются его обязанности — должен ли он сказать Терезе о болезни ее мужа? Да и правильно ли он все это себе представляет? Дональд Маккей не зря предупреждал, что он имеет дело со специалистами по рекламе, умеющими навязать человеку определенные выводы.

В довершение всего в субботу он отправился на похороны Элен, организованные Годфри Горингом с присущей ему щедростью. Кроме бескорыстного желания отдать последний долг покойной, у Генри было и еще соображение: он хотел проверить, действительно ли у Элен не было друзей вне стен редакции.

Похоже, его не обманывали. Марджори Френч и Патрик Уэлш сидели рядышком, Тереза и Майкл тоже. Годфри Горинг поместился поодаль с приличествующим событию скорбным видом. Была также Бет Конноли. И еще одна провожающая: полная пожилая женщина, которую Генри ни разу до тех пор не видел,  — некая миссис Сэдж, уже десять лет «прибиравшая» квартиру Элен. Генри мысленно взял на заметку не только тех, кто присутствовал, но и тех, кто не пришел на похороны.

Когда печальная церемония закончилась, Горинг пригласил всех на чашку чаю к себе на Бромптон-сквер. Получила приглашение и миссис Сэдж, которая с таким откровенным наслаждением угощалась чаем и шоколадным тортом, что сердце радовалось. При этом было совершенно очевидно, что миссис Сэдж любила Элен и искренне о ней горюет.

— Прекрасная была женщина,  — говорила она, прихлебывая чай из чашки мессенского фарфора и старательно оттопыривая мизинец.  — Такая внимательная. Для нее все хотелось сделать как следует: и пыль вытереть повсюду, и кастрюльки вычистить. Но и самую тяжелую работу делать приятно, если ее ценят. Верно?

Генри кивнул, и миссис Сэдж продолжала:

— А уж в комнатке-то у нее до чего же всегда было хорошо прибрано да чисто. Десять лет я к ней хожу, и только один раз у мисс Элен был беспорядок. Тому примерно с месяц. Я открыла дверь и ахнула. Раскидано все, разбросано — бумаги и всякое разное…

— Бумаги?  — заинтересовался Генри.

— Ну, когда я говорю «бумаги», я ведь не про письма или что-либо такое — оберточная бумага. Мне бы надо сперва на кухню зайти, я ведь прежде-то всегда вперед шла в кухню. Там мне записка лежала. Мисс Элен просила ничего у нее в комнате не трогать, потому как она уезжать собралась и вещички складывала.

— Уезжать? Месяц назад? Куда же?

— Сдается мне, какая-то служебная поездка. Было это в понедельник. А в пятницу я пришла — она уж воротилась.

— Еще чаю, миссис Сэдж?  — Годфри Горинг был полон внимания и любезности. Он принялся наливать новую чашку для миссис Сэдж, а Генри перебрался в противоположный угол, где Майкл Хили разговаривал с Бет Конноли.

Бет нервно улыбнулась и сказала:

— Очень любезно с вашей стороны, инспектор, прийти в такой день. Майкл смерил его скептическим взглядом.

— По долгу службы, вероятно.

— Можно и так сказать,  — согласился Генри.  — Порой бывает трудно разграничить.

Последовала неловкая пауза, во время которой Генри согласился с мнением Гораса Барри: оскорбить человека Майкл Хили умеет.

Бет заговорила первая:

— По-моему, инспектор Тиббет действовал очень тактично. Не так-то это просто — расследовать дело об убийстве да еще в таком сумасшедшем доме, как «Стиль».

Майкл тотчас же раскаялся:

— Простите. Я себя паршиво чувствую в последнее время: устал. Я уж знаю, если я начал вести себя по-свински, значит, пора в отпуск. Надеюсь, я смогу отдохнуть с месяц на Канарских островах, когда.., когда все это будет кончено.

— Мне не следовало бы спрашивать,  — сказала Бет,  — но все-таки, как идет расследование, инспектор?

— Мне редко попадались случаи,  — ответил Генри,  — в которых было бы так трудно добраться до истины.

— А что же вам мешает, если не секрет?

Генри в упор взглянул на Майкла.

— Мне мешает то, что я имею дело с исключительно умными людьми. Майкл не опустил глаза.

— Ловко умалчиваем?

— Наоборот,  — ответил Генри,  — все весьма словоохотливы, откровенны и страшно хотят помочь — в этом вся беда.

Вскоре стали разъезжаться. Тереза и Майкл вызвались довезти миссис Сэдж до метро. Генри тоже собрался было уходить, но Горинг положил ему руку на плечо.

— Побудьте еще, инспектор. Я хочу с вами поговорить. Горинг подбросил, в камин полено, налил Генри виски, а себе тоника и начал:

— Я хотел бы знать, как продвигается ваша работа. Не говорите мне, что это меня не касается — кого же это касается больше, чем меня?

Мои служащие взбудоражены, они не могут спокойно работать. Как видите, я вправе задать этот вопрос.

— Вижу,  — кивнул Генри.

— Когда мы завтракали вместе,  — продолжал Горинг,  — я высказал вам свое мнение и не нахожу причин менять его. Мне непонятно, для чего вам понадобилась отсрочка. Совершенно очевидно, что Элен покончила с собой.

— Предоставим суду решать такие вопросы,  — уклончиво ответил Генри. Горинг заговорщически улыбнулся:

— Все знают, как влияют результаты следствия на решение суда.

— Я уверяю вас,  — возразил Генри,  — что в столь сомнительном деле, как это, вердикт нельзя предугадать. Мы представляем суду только факты, как мы их понимаем.

— А как вы их понимаете?

Генри пристально и внимательно взглянул на Горинга.

— Думаю, что мне следует быть с вами откровенным. Вы мне дадите слово, что это дальше не пойдет?

Горинг был польщен.

— Да, разумеется,  — кивнул он с важным видом.

— Вы уже знаете,  — начал Генри,  — что кто-то обыскивал той ночью находившийся в кабинете Элен чемодан мисс Филд.

— Да, я об этом слышал. Но, может быть, сама Элен сделала это прежде, чем?..

— Нет, это не Элен,  — ответил Генри.  — Элен потеряла сознание за машинкой, на полуфразе. А клавиши машинки были покрыты пудрой из пудреницы, выпавшей из чемодана. Это, да еще тот факт, что исчез ключ мисс Филд от входной двери, точно доказывает: кто-то возвращался в редакцию, когда Элен была уже мертва, и обыскивал чемодан.

Горинг молчал некоторое время, обдумывая услышанное. Потом сказал:

— Полагаю, вы правы, инспектор. Но это еще не доказывает, что Элен была отравлена. Могла ведь она покончить с собой, прежде чем в редакцию нагрянул ваш таинственный посетитель.

— Почему же он не поднял тревогу, увидев Элен?

— Не посмел. Ведь он не имел права там находиться. Он хотел что-то украсть из чемодана. А обнаружив мертвое тело, конечно, струхнул и поэтому так разбросал все, роясь в чемодане,  — спешил удрать.

— Все это было бы весьма убедительно,  — сказал Генри,  — если бы не отпечатки пальцев.

— Какие отпечатки?

— Те, которых не нашли. На термосе остались отпечатки пальцев лишь самой Элен, а на бутылочке с цианом — вообще никаких. Вы понимаете, что это означает?

— Тот человек, который наливал циан, был в перчатках?

— Не только это. Мы знаем, что лаборант Эрнест Дженкинс наливал в термос чай — значит, его отпечатки должны были сохраниться на термосе, если бы их не стерли позже, но до того, как Элен унесла к себе термос. Далее, Эрнест пользовался цианом весь вечер, следовательно, отпечатки его пальцев должны были остаться и на пузырьке. Если бы Элен покончила с собой, неужели она стала бы вытирать термос или пузырек с цианом?

После долгой паузы Горинг спросил:

— Так это и есть те факты, на которых основывается версия полиции?

— Не только это, нам известно еще кое-что, а к концу расследования я надеюсь разузнать гораздо больше.

— Что ж, в таком случае нам остается лишь набраться терпения. Могу я спросить.., вы подозреваете кого-нибудь конкретно?

— Спросить-то можно,  — любезно заметил Генри,  — но боюсь, я не смогу вам ответить.

Горинг не сразу решился задать следующий вопрос:

— Кстати… На суде.., будет что-нибудь говориться об отношениях Элен и Майкла Хили?

— Только в случае крайней необходимости,  — ответил Генри.  — Хочется верить, что мы избежим этого.

Горинг вздохнул с заметным облегчением.

— Впрочем,  — сказал Генри,  — об этом могут упомянуть и позже, когда будут судить убийцу. Если не прокурор, то уж защита обязательно коснется этой темы.

— А вы уверены, что кто-то будет арестован? Генри улыбнулся.

— Надеюсь.

Горинг вдруг сказал:

— Жена мне говорила, что вы навещали ее.

— Верно. Я хотел убедиться, что ее не было в городе во время убийства.

— Не было в городе? Да что вы, друг мой, уж не считаете ли вы, что Лорна может быть причастна…

— Вовсе нет,  — поспешно сказал Генри.  — Простая формальность. Во всяком случае, у вашей жены безупречное алиби — она до поздней ночи играла в бридж.

Горинг с облегчением вздохнул.

— Не хватает еще, чтобы и жену в это втянули.

Генри прекрасно его понимал, он сам был счастлив, что его племянницы хотя бы до понедельника не будет в Лондоне.

— Мистер Горинг,  — внезапно вспомнил Генри,  — что вам известно о контрабанде парижских моделей?

В первый момент Горинг опешил, затем спросил с улыбкой:

— Так и до вас дошли слухи, инспектор? Я не очень-то им верю.  — Он помешал кочергой угли.  — Но подобные разговоры очень вредят нашей промышленности, и я, естественно, хотел бы узнать, чем они вызваны. К сожалению, в моем положении это не так-то легко…

Генри уехал. Вечер был сырой и промозглый, такси поймать не удалось. Он встал в очередь к автобусу; домой он добрался, продрогнув до костей.

Эмми готовила обед. Поскольку на кухне было теплее всего, Генри с радостью согласился потолковать с женой, греясь у плиты. Он рассказал ей о похоронах и передал вкратце суть разговора с Горингом.

— А мне жаль его,  — заметила Эмми.  — Бедняга, он, должно быть, ужасно тревожится. Генри, как ты думаешь…

Ее прервал телефонный звонок. Генри подошел к трубке.

— Инспектор Тиббет? Это Лорна Горинг.

— Рад вас слышать, миссис Горинг.

— Я только хотела спросить об этом докторе из Хиндхерста. Моя приятельница снова была у меня. Вам удалось что-нибудь выяснить?

— И да и нет,  — ответил Генри после некоторого колебания.  — Я узнал, кто этот доктор. Он живет в Лондоне, а в Хиндхерсте у него загородный дом. Раз в неделю он консультирует в местной больнице, но я не уверен, что он примет частную пациентку.

— Как знать? Вы можете назвать мне его имя?

— Думаю, в этом нет смысла. Вы сказали, что вашей приятельнице нужен терапевт, а этот врач — специалист.

Лорна помолчала.

— Как прошли похороны?

— Процедура не из веселых. Но ваш муж был очень любезен и пригласил нас на чашку чаю.

— О,  — Лорна, кажется, была довольна.  — Извините, не буду вас больше задерживать. Всего хорошего.

Генри вернулся на кухню в глубокой задумчивости. Эмми готовила пюре.

— Кто звонил?

— Миссис Горинг.

— Господи! Что ей нужно?

— Пока не знаю точно,  — сказал Генри,  — но, кажется, догадываюсь.

### Глава 12

В понедельник утром, прежде чем поехать в «Стиль», инспектор Тиббет завернул в Скотланд-Ярд. Там он передал экспертам для анализа записку Элен с ее таинственным приложением. Потом позвонил в редакцию и условился с Терезой встретиться чуть позже. После этого вызвал по телефону Париж и долго беседовал, с коллегой из «Сюрте», который оказался его старым приятелем.

Французский детектив очень заинтересовался тем, что рассказал ему Генри. Он обещал разузнать все, что сможет. Он согласился также купить одну вещицу и отправить ее почтой в Лондон.

Без десяти одиннадцать Генри приехал на Эрл-стрит, где швейцар встретил его так приветливо, словно решил, что мистер Тиббет стал сотрудником редакции. Генри и впрямь начинало уже казаться, что он здесь служит.

Дверь в отдел мод была открыта, и там, как водится, было сущее столпотворение. Манекенщица, одетая в коротенькую комбинацию, переодевалась перед зеркалом. Но Генри уже привык встречать на каждом шагу полуголых красоток. Он вошел в отдел и обратился к Бет Конноли:

— Вы можете достать мне приглашение на завтрашнюю демонстрацию моделей Николаса Найта?

— На показ для прессы?.. Думаю, что смогу.

— А вы случайно не помните, с какого числа разрешается опубликовывать фото парижских моделей?

— С двадцать седьмого февраля. Именно тогда мы… — В этот момент к ней подошла секретарша.  — В чем дело, Мэрилин?

— Вас к телефону, мисс Конноли.

— А, черт! Посидите минутку, инспектор.  — Бет взяла трубку.  — Нет, Николас… Я уже говорила вам,  — ее голос звучал раздраженно:

— Я не имею представления, где она. Должна была к десяти, но не явилась… Я тоже в бешенстве, но что поделаешь? Конечно, звонила домой… Нэнси тоже ничего не знает… Да, конечно, я вам сообщу…

Генри почувствовал, как ледяной кулак сжал его сердце. Когда Бет повесила трубку, он попросил ее:

— Вы не могли бы зайти ко мне, Бет?

— Ну конечно.  — Повернувшись к, манекенщице. Бет распорядилась:

— Снимите это платье и наденьте желтое с янтарными бусами и большой соломенной шляпой. Я сейчас вернусь.

Как только дверь захлопнулась за ними, он спросил:

— Что там такое с Вероникой?

— О, я на нее сержусь очень,  — сказала Бет.  — Я условилась с ней о сеансе на сегодняшнее утро, а она не явилась.

— Но где же она может быть?

— Вообще-то она говорила, что уезжает в Хэмпшир на уик-энд. Наверное, решила на денек остаться.

— Да, она собиралась вместе с Нэнси к ее родителям,  — вспомнил Генри.  — Но ведь Нэнси вернулась?

Бет внимательно взглянула на него.

— Не стоит беспокоиться, инспектор. Николас рвет и мечет — он ждал Веронику на последнюю примерку перед его завтрашним показом. Но я уверена, что она к вечеру вернется.

— Похоже, она просто прогуливает,  — согласился Генри.  — Но мне бы все-таки хотелось переговорить с Нэнси. Если вы что-нибудь узнаете, сообщите мне.

Нэнси Блейк сразу же отозвалась на его звонок своим грудным хрипловатым голосом:

— Нет, Вероники дома нет… Кто спрашивает?… А, инспектор Тиббет. Она у своих друзей за городом… Нет, не сказала куда… Что?.. К моим родителям?.. Они же в Индии!.. Вы, должно быть, не так ее поняли… Она уехала отсюда на такси в субботу утром… Что? Дайте подумать… Так, вспомнила: в кремовом твидовом костюме, белом свитере и ярко-красном замшевом пальто… Без шляпы… Да, взяла с собой и чемодан.., темно-синий, кожаный… Господи, инспектор, неужели это так серьезно?… Я уверена, что с ней ничего не стряслось… Да, непременно дам вам знать…

Генри повесил трубку. Неприятная история. Начать с того, что Вероника сознательно солгала ему. Зачем? То ли, играя в детективы, затеяла какой-то сумасбродный план, то ли собиралась тайно провести уик-энд с возлюбленным… Но почему же она не вернулась? Ведь Вероника серьезно относится к своим обязанностям.

Он позвонил в отдел мод и попросил передать Терезе, что встретится с ней попозже. Затем он вызвал Дональда Маккея. Чтобы добиться правды, малого придется припугнуть. Дональд выглядел встревоженным. Генри грозно нахмурил брови и, даже не предложив ему сесть, резко спросил:

— Итак, мистер Маккей, что все это означает — где Вероника?

— Понятия не имею… — Дональд сильно покраснел.  — А разве она не дома?

— Она исчезла, и похоже, что дело серьезное. Если вы знаете, где она сейчас, или хотя бы можете сказать, куда она ездила в субботу, вы обязаны немедленно мне сообщить. Когда вы в последний раз ее видели?

— В среду вечером. На следующий день после… Ну, вы знаете. Мы вместе ужинали.

— Не лгите мне!  — прикрикнул Генри.  — Она мне сама говорила, что вы должны встретиться в пятницу вечером. Дональд снова мучительно покраснел.

— Я.., вообще-то да. То есть нет… Мы условились пойти в кино, но ничего не вышло, моя мать вдруг заболела… Отец позвонил днем, во время ленча, я отпросился пораньше с работы и прямо туда. Вернулся вчера вечером. Ей сейчас лучше… Матери то есть.

— Вероника говорила, где она собирается провести уик-энд?

— Она.., то есть.., нет. Я ее и не видел. Предупредил по телефону, что не смогу встретиться вечером,  — и все.

— Где живут ваши родители, мистер Маккей?

— В Эссексе.

— Будьте добры, сообщите их фамилию, адрес и номер телефона. Дональд с ужасом взглянул на Генри, но тут же взял себя в руки.

— Как вам угодно, сэр,  — ответил он уже совсем не робко.  — Только, по-моему, все это ни к чему. Какое отношение это имеет к убийству?

— Если мы не примем меры,  — угрюмо сказал Генри,  — это будет иметь отношение к убийству — убийству Вероники. Ну побыстрей: адрес и телефон ваших родителей.

— Рэбит Энд Фарм, Эссекс. Телефон: Хоктон, 18. Их фамилия, как ни странно, — Маккей.

— Подождите здесь. Я им позвоню. И если окажется, что вы соврали… На звонок ответил грубоватый, добродушный мужской голос с сильным шотландским акцентом:

— Маккей у телефона.

— Говорит инспектор Тиббет из Скотланд-Ярда. Можете вы мне сказать, мистер Маккей, когда вы в последний раз видели своего сына Дональда?

— Дональда? А мальчик не попал в беду? Он тут рассказывал нам насчет этого убийства….

— Нет, у него все в порядке. Не беспокойтесь. Я только хотел узнать, когда вы его видели в последний раз?

— Он был здесь, уехал вчера вечером — поездом восемь пятнадцать. Вообще-то он не собирался к нам, но у жены в пятницу случился приступ… У нее больное сердце, у бедняжки. Я позвонил Дональду, и он поспел как раз к чаю. Так и пробыл с нами до конца недели. Жене, к счастью, быстро полегчало на этот раз.

— Ясно. Большое спасибо, мистер Маккей. Я лишь хотел проверить. До свиданья.

Повесив трубку, Генри улыбнулся Дональду.

— Похоже, вы сказали правду. Дональд с облегчением вздохнул. В этот момент зазвонил телефон.

— Инспектор Тиббет?  — промурлыкал знакомый голосок.  — Это снова Нэнси. Не ищите больше Веронику… Я знаю, где она…

— Где же?  — Генри начинал терять терпение. Эта Нэнси, кажется, славная девушка. Но разве можно так тянуть?

— В отеле Уайт Харт в Порчестере.

— Почему вы мне раньше этого не сказали?

— Да, потому… — Нэнси замялась.  — Видите ли, она там не одна…

— Ах вот оно что?  — угрожающе произнес Генри. Он представил себе предстоящее объяснение с матерью Вероники, и перспектива эта не улыбалась ему.  — С кем же она?

— С Дональдом Маккеем.

— Но… — на мгновение Генри потерял дар речи.  — Откуда вам это известно?

— Ну.., по правде говоря, я это и раньше знала. Я сейчас позвонила Бет,  — она ведь тоже знает все — а Бет и говорит: скажи мистеру Тиббету, он такой милый, он, конечно, все поймет.

— Увы, я понимаю с каждым часом все меньше и меньше,  — сказал Генри.  — Например, я не могу понять, как ухитрился Дональд Маккей быть в одно и то же время в отеле Уайт Харт и дома у своих родителей.

— Ну это я могу объяснить,  — проворковала Нэнси.  — Вы понимаете, она получила эту телеграмму…

— Какую телеграмму?

— Я лучше начну сначала. В пятницу вечером, когда я вернулась с коктейля, Ронни была очень расстроена. Оказывается, они с Дональдом договорились провести вместе уик-энд в Порчестере, а Дональд вдруг сказал, что все, мол, отменяется — у него мать заболела и он должен ехать в Эссекс. Но в субботу утром пришла телеграмма. Прочесть ее вам?

— Да, пожалуйста!  — Закрыв рукой трубку, он сердито повернулся к Дональду:

— И вам не стыдно, молодой человек? Мы еще с вами побеседуем.

Зашелестела бумага — это Нэнси вытащила телеграмму из конверта, затем она прочла: «Маме лучше могу уехать субботу встречай одиннадцать восемнадцать порчестерский поезд Ватерлоо целую нежно Дональд».

— Откуда отправлена телеграмма?  — спросил Генри.

— Ее отправили в пятницу в восемь четырнадцать вечера из… Лондона.

— Нэнси,  — сказал Генри,  — будьте хорошей девочкой, возьмите такси и привезите мне эту телеграмму сюда, в «Стиль».

— Но я не одета!

— Так наденьте что-нибудь. И поскорей. Это очень важно.  — Генри запнулся, потом спросил:

— Вы так и не объяснили мне, почему же Вероника не вернулась?

— Должно быть, они решили побыть там еще. Им, наверно, хорошо вдвоем,  — резонно заметила Нэнси.

— Но Дональд в редакции.

— Господи, где же тогда Ронни?

— Если бы я это знал… Жду вас через пятнадцать минут. Он повесил трубку и повернулся к Дональду.

— Не буду говорить вам, что я о вас думаю. Я скажу это позже. А пока ответьте мне: вы посылали эту телеграмму Веронике?

— Нет! Конечно, нет.

— Кто, кроме вас обоих, знал, что ваша мать заболела?

— Мне кажется, все знали. Отец позвонил сюда, и я спросил у мистера Уэлша, могу ли уйти пораньше. Он послал меня к мисс Френч. А потом я относил листы макета в отдел мод и там тоже рассказал. Бет не было на месте, но все остальные слышали.

— Ну а сколько людей знало о первоначальном вашем плане — поехать с Вероникой в Порчестер на уик-энд? Дональд снова покраснел.

— Это совсем не то, что вы думаете, сэр,  — сказал он.  — Я люблю Ронни. Я к ней отношусь с уважением…

— Я не об этом спрашиваю… Сейчас не об этом. Кто, кроме Нэнси Блейк и Бет Конноли, знал о вашем плане?

— Боюсь, что все.

— Это как же?

— Ну.., вы же знаете Ронни — язык у нее без костей. Она всей редакции разболтала.

— Понятно. Значит, все, кроме меня, знали, что вы намерены хорошенько развлечься.

— Да… То есть ничего подобного!  — Дональд вдруг осмелел.  — Не обижайтесь, сэр, но, по-моему, вы страшно старомодны.

— В данном случае я этого не стыжусь.

— Вы не так меня поняли, сэр. Я хочу сказать, что теперь многие проводят вместе уик-энд и праздники и при этом вовсе не спят в одной постели. Представьте себе. Но вы все так воспринимаете… Наверное, в ваше время люди вели себя более безнравственно. Мне даже стыдно за вас.

Генри вторично утратил дар речи. Он не ждал такого поворота. И к тому же Дональд, кажется, говорил правду.

— Об этом позже… — перебил он.  — Сейчас главное, что вы уехали не вместе. Если, конечно, ваш отец меня не обманул… Вы были в Эссексе, а Веронику кто-то выманил из дома фальшивой телеграммой. Не уходите из редакции — вы еще понадобитесь мне.

Когда Дональд вышел. Генри прежде всего позвонил жене и, рассказав ей об исчезновении Вероники, попросил отнести в Скотланд-Ярд пачку Вероникиных фотографий. Затем сам позвонил туда и добился, чтобы немедленно начали розыск. Он сообщил приметы Вероники, велел найти того водителя такси, который довез Веронику до Виктория-гров, и хорошенько расспросить железнодорожных служащих на вокзале Ватерлоо.

Привезенная Нэнси телеграмма тотчас же была запущена в полицейскую машину. Для порядка Генри позвонил в отель Уайт Харт в Порчестере. Ему сказали, что мистер Маккей заказал двойной номер на субботу, а затем отменил заказ. Человек по фамилии Маккей в отеле не появлялся, и никого, похожего по описанию на Веронику, там тоже не видели.

Только сделав все возможное. Генри отправился к Терезе Мастерс. Тереза сидела за своим столом — как всегда, очень красивая и с несколько рассеянным выражением лица.

— Чем могу быть полезна, инспектор?

Генри сел и закурил.

— Мисс Мастерс, что случилось с тем маленьким свертком, который Элен Пэнкхерст просила вас привезти из Парижа? Тереза растерянно посмотрела на Генри.

— Господи! Я начисто о нем забыла… Такой пустяк…

— Возможно, именно этот пустяк и стоил Элен жизни. Где он сейчас, кстати?

— В моем… Как странно! Я отлично помню, что положила его в чемодан. Но.., да, совершенно точно — когда я распаковывала чемодан, его там не было.

— Его кто-то вынул. Я полагаю, вы не запирали чемодан?

— Конечно, нет, я никогда его не запираю.

— Я так и думал. Он простоял всю ночь в темной комнате?

— Да. Но это же фантастика! Вы думаете, кто-то украл…

— Не украл, а вынул. Причем не кто-то, а сама Элен.

— Элен? Так почему же его не нашли?

— Я думаю, найти его уже нельзя. Да я и не пытаюсь. Просто хотел убедиться, что мои предположения верны. Вы мне вот что лучше скажите — что это за слухи ходят насчет Николаса Найта?

Тереза побледнела, и Генри заметил, как у нее сжались кулаки:

— Какие слухи? Я не знаю, о чем вы…

— Думаю, что знаете: по поводу кражи моделей из парижских модных домов.

— Ах это!  — с некоторым облегчением сказала Тереза.  — Да просто сплетни. Дело в том, что у Николаса удивительное чутье. Ему удается воспроизвести линии парижских моделей, лишь взглянув на фотографию. Он не дешево берет, но по сравнению с ценами Диора или Монье за оригиналы — это просто гроши. Поэтому многие женщины заказывают Николасу платья, которые он называет «парижские экстра».

— И держит это в секрете?

Тереза улыбнулась.

— Он — нет! Но его клиентки — безусловно. Ведь они хотят, чтобы все думали, будто они носят вещи, купленные в Париже, а не какие-то копии, приобретенные за полцены. Когда пошли эти слухи, стали поговаривать — копии оттого так хороши, что их кроят с оригинальных «toiles». Но я думаю, это чепуха. Возможно, Николас и достает фотографии нелегально — до того дня, когда их разрешается публиковать. Но это не такой уж смертный грех… И все же было несколько неприятных случаев: дамы, купившие оригинальные модели, сталкивались лицом к лицу с копиями Найта… Примерно с месяц назад герцогиня Базинсток встретилась на благотворительном базаре с актрисой Фелисити Фрейзер. Платья на обеих были совершенно одинаковые. Герцогиня только накануне утром получила свое от Монье, который заверил ее, что платье — уникальное. Она стала упрекать его, но он доказал, что модель не покидала салона и что фотографировать ее было запрещено.

— Как же объяснил все это Найт?

— Он сказал, что кто-то описал ему это платье, а крой он определил по фотографиям подобных моделей.

— Это возможно?

— Сомневаюсь.  — Тереза пожала плечами.

— Вы, наверное, слышали,  — сказал Генри,  — есть такие миниатюрные фотоаппараты, замаскированные под зажигалку или что-нибудь в этом роде. Однако работать с ними может лишь настоящий мастер-фотограф…

Терезе явно стало не по себе, но она не сказала ни слова.

— Ну да ладно,  — добавил Генри.  — Думаю, рано или поздно мы все выясним. Все равно это лишь одна из нитей в запутанном клубке… Кстати, в каком номере вы останавливались в отеле «Крильон»? Я хочу позвонить и проверить, не оставили ли вы пакетик там?

— Это уж скорее помнит Вероника. Я была так занята в последний день, что попросила зайти в магазин Веронику. Может быть, эта штука все еще у нее?

— От души надеюсь, что вы ошибаетесь.

Так и не объяснив изумленной Терезе, что он имел в виду, Генри направился в художественную редакцию. Дональд молча работал в углу, стараясь быть незаметным. Генри не обратил на него внимания и подошел прямо к столу у окна, где сидел Патрик.

— Можете уделить мне несколько минут?

— Думаю, что могу,  — мрачно ответил Патрик.  — Только не в этой душегубке. Сходим куда-нибудь выпьем.

— А куда?

— Тут поблизости есть забегаловка.  — Патрик слегка оживился.  — Наши туда не ходят: уж больно грязна.

Бар и вправду был обшарпанный, пустой, неуютный. Они уселись на дубовую скамью, Патрик заказал большую порцию виски, а Генри — томатный сок.

Уэлш взглянул на него с сочувствием.

— От этой дряни никакой пользы,  — сказал он.  — Выпейте-ка чего-нибудь покрепче.

— Я не люблю пить в рабочее время.

— А вид у вас такой, будто вам не помешало бы хватить пару стаканчиков,  — проницательно заметил Патрик.  — Что стряслось?

— Пропала Вероника Спенс,  — ответил Генри.

— Красотка манекенщица? Где же она?  — Патрик вдруг фыркнул.  — Может быть, она нашла нового дружка. Он ее утешает после несостоявшегося уик-энда с Дональдом.

— Вы знали об их плане?

— Думаю, не я один. В пятницу она оповестила всю редакцию.

— Вот дурочка!  — с горечью обронил Генри.

— Ну а чего же вы хотели от меня?

— Хотел выяснить, почему вы не рассказали мне, что вы и Элен знали кое-что о похищении моделей из Парижа.

Патрик был ошеломлен.

— Я сам толком ничего не знал. Элен просила достать ей кое-что и проделать, кое-какие эксперименты. Я понятия не имел зачем. Только гораздо позже я догадался, для чего ей это нужно… Ну и конечно, не стал болтать.

— Почему?

— Зачем же ее, бедную, позорить после смерти? И кроме того, ну.., идея была не ее. Она делала это для другого.

— Для кого?

— Для М.,  — ответил Патрик.

Вернувшись в редакцию. Генри нашел записку: его просили позвонить в Скотланд-Ярд. Оказалось, уже начали поступать донесения. Телеграмма была отправлена с почты на Чаринг-кросс — одно из немногих почтовых отделений, открытых допоздна. Клерк, принявший телеграмму, помнил, что отправляла ее женщина… Нет, узнать он ее не сможет — именно потому он ее и запомнил. Как это понять? Он объяснил, что отправительница выглядела очень странно — вся закутанная в плащ и огромный шарф. Шляпа надвинута на глаза. К тому же она сипела каким-то диким образом: у нее ужасная простуда, так она объяснила ему. Когда клерка спросили, не мог ли это быть загримированный мужчина, он ответил — ни в коем случае. Он убежден, что телеграмму отправляла женщина. У нее были красивые руки с длинными, покрытыми красным лаком ногтями. Когда она уходила, он разглядел, что ножки у нее — прелесть. Туфли она носила на высоких модных каблуках. Мужчина на таких и шагу не шагнет.

Эти доводы убедили Генри.

Нашли также водителя такси, который подтвердил, что Вероника села в машину на Виктория-гров и он отвез ее к вокзалу Ватерлоо. Конечно, он ее запомнил. Разве забудешь такую милашку, в ярко-красном пальто, да еще намазанную этакой чудной коричневой губной помадой. Веселенькая девочка, болтала всю дорогу. Говорила, что помада эта — последний крик, только-только из Парижа. Сообщила также, что едет в Порчестер с приятелем на уик-энд.

Таксист видел, как она бежала к, перрону. А вот контролер с десятой платформы уверял, что в порчестерский поезд она не садилась. Такую красивую девушку он бы, конечно, запомнил. Станционные служащие в Порчестере еще решительнее утверждали, что Вероника не сходила с поезда. Станция маленькая, и они наверняка заметили бы ее.

Получалось, что где-то между входом в вокзал Ватерлоо и контрольным пунктом десятой платформы Вероника Спенс бесследно исчезла.

Генри ожидало еще одно сообщение. Тщательно исследовав письмо Элен, эксперты единодушно пришли к выводу, что оба листка написаны одной и той же рукой.

### Глава 13

К вечеру девяносто девять процентов населения Великобритании уже знало об исчезновении Вероники Спенс. Генри все надежды возлагал на газеты, радио и телевидение, но он боялся, что уже поздно. Девушка исчезла в субботу утром, а хватились ее только в понедельник.

И лишь одно обстоятельство обнадеживало. Генри лучше, чем кто-либо, знал — убийца редко меняет тактику. А Вероника не была отравлена. Здесь скорее похищение, чем убийство. Но Генри не забывал, что имеет дело с умным противником.

Весь вечер понедельника он провел у телефона в Скотланд-Ярде. Эмми мужественно взялась встретить родителей Вероники. Приехав из Девона, они подверглись нападению орды фотографов и журналистов. С помощью нескольких полицейских Эмми удалось посадить их в такси. Сейчас все они находились в квартире Тиббетов. Печальной была встреча двух сестер.

Тем временем в Скотланд-Ярд начали просачиваться сообщения. На призыв телевидения и вечерних газет, как всегда, откликнулось множество чудаков, любителей саморекламы и искренне заблуждающихся людей. Все эти сообщения нужно было терпеливо проверить. Один тронутый битник из Клэпхэма клялся, что Вероника — его бывшая подружка, которой он сам перерезал горло пружинным ножом. Старая дева из Оксфорда заявила, что встретила Веронику в буфете второго класса на вокзале Ватерлоо. И та сообщила ей, что опасается за свою жизнь: ее преследует «рука Москвы». Близорукий пожилой джентльмен упорно доказывал, что сидел напротив Вероники в поезде метро… На какой линии? Кажется, это была Дистрикт-лайн… Или Центральная?.. Похоже все-таки, что это происходило в метро. Когда на него нажали, ему пришлось признать, что девушка, которую он видел, была в темно-синем костюме.., или в зеленом?.. В меховой шапке и роговых очках. Но у нее такое милое лицо, и он почти уверен: чемодан был красный…

Он продолжал все это бормотать, даже когда полицейский нежно выпроводил его на улицу.

Первое действительно интересное сообщение было получено по телефону в семь часов вечера. Звонила некая миссис Траут из Сурбитона. Она не походила ни на полоумную, ни на истеричку и была уверена, что видела Веронику в дамском туалете на вокзале Ватерлоо в субботу около одиннадцати утра.

— Я торопилась на поезд одиннадцать двенадцать и беспокоилась, хватит ли у меня времени.., э-э.., попудрить нос. Я заметила ее, потому что она очень хорошенькая — даже с этой смешной новомодной помадой. На ней было надето яркое красное пальто. Я уверена, что это она. Мы зашли в соседние.., э-э.., удобства. Когда я вышла, ее не было. На двери той.., э-э.., на соседней с моей двери.., стояло «занято», вот я и решила, что она все еще там… Больше я ее не видела.

— Что вы еще заметили, миссис Траут?  — спросил Генри.  — Что-нибудь, что могло, бы нас навести….

— Я заметила, что она очень взволнована. Щеки так и горят, и все чему-то улыбается. Я еще сказала себе — эта девушка едет, на свидание.

— И больше ничего?

— Ничего… Я надеюсь, вы найдете ее, инспектор. Такая милая девочка!

После ее звонка был послан агент к служительнице дамского туалета миссис О'Рейли. Эта особа сменилась с дежурства и отдыхала дома у камелька за карточной игрой и бутылкой портера. Полицейского она встретила весьма дружелюбно. К счастью, выяснилось, что миссис О'Рейли принадлежит к тому единственному проценту британского населения, который не покупает вечерних газет и не смотрит телевизор. Радио она тоже не включала и не имела ни малейшего понятия о поисках Вероники. Она сразу же подтвердила сообщение миссис Траут, бойко сверкнув пронизывающими темными глазками из-под копны седых волос.

— Конечно, видела я эту дамочку. Это такая в красном замшевом пальто… В котором часу, не спрашивайте меня, миленький, не помню. Не очень рано утром, а точнее не скажу. Я получила с нее пенни и впустила, как положено. Чемодан у нее был с собой. И уж хорошенькая до чего, как картиночка. Я еще, помню, подумала, небось манекенщица, или звезда, или уж не знаю кто….

— Вы видели, как она уходила?

— Каюсь, не углядела. Правда, в субботу утром поворачиваться только поспевай. Все дамочки набегаются по магазинам — и ко мне. Не видела я, как она ушла. Выпьете портеру, офицер?

Миссис О'Рейли ничего не сумела добавить, кроме того, что Вероника вошла в последнюю кабинку слева от входа.

Туалет был тотчас же оцеплен, что причинило большие неудобства женской половине пассажиров. Генри лично явился исследовать место, где его племянницу видели в последний раз.

Ничего примечательного в кабинке, которой пользовалась Вероника, не оказалось. Такая же, как остальные. В мусорной корзинке у двери валялись скомканные бумажные салфетки, обертки из-под шоколада. Весь этот сор был тщательно рассортирован и изучен.

Вдруг Генри воскликнул:

— Вот что она оставила!

Сержант взглянул на него с благоговейным ужасом, как на волшебника.

— Откуда вы знаете, сэр?

Генри поднял бумажную салфетку со следами коричневой губной помады.

— Поручиться, конечно, не могу, только вряд ли в этой же кабинке побывала еще одна девушка, которая красит губы такой же помадой.

— Похоже, она перечесывалась тут и заново намазалась,  — сказал сержант.  — На полу валяются заколки — как раз от светлых волос… Жаль только, неизвестно, что она сделала потом.

— Вот именно,  — согласился Генри.

След обрывался намертво. Что же случилось с Вероникой, когда она шла от дамской комнаты к десятой платформе? Самое вероятное — она встретила знакомого, который знал, что она будет тут. Тот ей что-то наплел, и Вероника раздумала ехать в Порчестер поездом. Скорее всего этот знакомый предложил подвезти ее в Хэмпшир на автомобиле, сказав, что Дональд уже ждет в машине. Это объяснение напрашивалось сразу. Были еще две версии, и обе они внушали еще более мрачные опасения.

Вернувшись в Скотланд-Ярд, Генри еще раз просмотрел свои записи, сделанные в течение дня. Самое главное — было установить, где находился в одиннадцать утра в субботу каждый из тех, кто знал о совместной поездке Дональда, и Вероники. Генри составил два списка — тех, у кого было, алиби, и тех, у кого оно отсутствовало. Дональд Маккей возглавлял список лиц, чьи действия были известны. Хотя Генри почти не сомневался в показаниях Маккея-старшего, он все же попросил местную полицию проверить их. Дональда хорошо знали в деревне. И станционные служащие, и местные лавочники подтвердили: да, он приехал в пятницу вечером и пробыл до воскресенья. Правда, его отец вспомнил, что в субботу утром Дональд встал рано и отправился на прогулку. Но уже в четверть первого он состязался в местном баре в метании стрел.

За именем Дональда следовало имя Бет Конноли. Была у парикмахера с 10.30 до полудня.

Потом обедала у подруги.

Тереза и Майкл засвидетельствовали алиби друг друга. Утверждали, что все время просидели дома и служанка может это подтвердить. Но она не подтвердила.

Последними в списке шли Николас Найт и Горас Барри, почти не внушавшие подозрений. Генри включил их, потому что помнил: Барри был в ателье у Найта в пятницу утром, и тогда же там находилась Вероника. Расспросив обоих. Генри установил, что в субботу Николас работал у себя в ателье с десяти утра до пяти вечера и даже обедал всухомятку, сандвичами.  — дюжина его служащих могла это подтвердить. А Горас Барри с пятницы был в Брайтоне у друзей.

Другой список начинался с Рэчел Филд, заявившей, что все субботнее утро она занималась покупками в Кенсингтоне на Хай-стрит. Поскольку она назвала только, большие магазины, в которых по субботам бывает ужасная толчея. Генри ничуть не удивился, услышав, что никто ее не запомнил. К тому же в отличие от Вероники Рэчел Филд была особой незаметной.

Следующим значился Патрик. Он был дома и работал. В половине десятого открывал дверь почтальону, принесшему посылку. Больше никого не видел. Неудовлетворительным был и ответ Марджори Френч. Она сообщила, что взяла домой работу и все утро прокорпела над ней.

В ее показаниях был все же один любопытный факт. Марджори утверждала, что несколько раз она пыталась дозвониться Патрику, чтобы пойти вместе на похороны Элен, но у него все время было занято. Она даже позвонила на станцию, и ей сказали, что в квартире Патрика снята трубка. Когда об этом спросили Патрика, он ответил, что часто снимает трубку — не хочет, чтобы его отвлекали. Объяснение вполне правдоподобное, но все же и оно оставляло место для сомнений.

И уж совсем неудовлетворительный ответ дала Олуэн Пайпер. Утро началось у нее с того, что она взялась упаковывать вещи Элен, но это грустное занятие подействовало на нее угнетающе… Поняв, что не сможет выдержать церемонию похорон, она с половины одиннадцатого кружила по улицам, по каким — не помнит. Только в три часа она почувствовала голод и поела в кафе. Генри чудом удалось найти это кафе, и владелец ее вспомнил. Но это опять-таки ничего не доказывало.

Последним в списке лиц, не имеющих алиби, был Годфри Горинг. Хотя он утверждал, что никогда не слыхивал о Веронике Спенс, Генри решил его проверить, поскольку Горинг в пятницу находился в редакции. Горинг заявил, что все утро в полном одиночестве провел за работой. Впрочем, обедал он, как всегда, в «Оранжери», и уж тут в свидетелях не оказалось недостатка. Но вот что было необычно: как сообщил швейцар, Горинг пришел не из редакции, а подкатил на своей машине. Горинг объяснил это тем, что утром оставил машину на платной стоянке, а днем решил ее забрать.

Генри внимательно изучил оба списка. На втором из них он поставил маленькие крестики против имен Патрика, Марджори и Горинга — у всех троих были свои машины.

Затем Генри задумался. Он думал о том, что говорила ему при их последней встрече Вероника, и об измазанной бумажной салфетке. Думал он и о сотрудниках «Стиля», и о пропавшем ключе, и о Николасе Найте, и о Горасе Барри, и о том пакетике, который Тереза привезла из Парижа. Но больше всего он думал о Дональде Маккее.

Без четверти десять он позвонил Дональду домой, и квартирная хозяйка сообщила, что мистер Маккей ушел в шесть часов, а куда и когда он вернется — она не знает. Генри надел плащ и пешком направился на Эрл-стрит.

Лил холодный дождь. Ветер насквозь продувал узкую улицу. В здании «Стиля» было темно и пусто. В ателье Николаса Найта светилось два окна, и свет падал на залитую дождем мостовую. Только ресторан был ярко освещен, но даже швейцар предпочел укрыться за дверью. Единственным живым существом был одиноко маячивший под дождем продавец роз.

Генри подошел к нему.

— Сколько за полдюжины?

Лица цветочника не разглядеть — воротник старенького плаща был приподнят и почти касался надвинутой на глаза клетчатой кепки.

— Десять монет, мистер,  — ответил тот хрипло.

— Мне кажется,  — произнес Генри,  — нам пора потолковать, мистер Маккей.

Генри и моргнуть не успел, как мнимый продавец швырнул ему в лицо корзину с цветами. Когда же он очухался, улица была пуста. Он подбежал к телефонной будке и позвонил в Скотланд-Ярд.

— Нет, нет,  — предупредил он,  — арестовывать пока не надо. Найдите его и следите за ним. И предупредите полицию в Эссексе — пусть ищут…

Когда Генри вернулся домой, Эмми сидела в одиночестве у огня и проклинала себя на чем свет стоит. И зачем только она уговорила Веронику переехать в Лондон? Зачем не следила за ней? Зачем… Зачем… Услышав, что пришел муж, Эмми вздохнула с облегчением. Генри и в самом деле удалось немного ее успокоить:

— Мне кажется, Ронни еще жива. Не хочу пробуждать напрасные надежды, но, как я понимаю, ее где-то спрятали. Если завтра мне удастся провернуть то, что я задумал…

— Не стоит утешать меня, Генри,  — возразила Эмми.  — Я уверена, что ее убили еще в субботу. Что их удерживает? Ведь не пожалели же они Элен?

— Но это совершенно не тот случай, Эмми.

— Ну так объясни мне наконец…

— Не могу,  — устало сказал Генри.  — Право, не могу, дорогая. Я должен лечь. Завтра до полтретьего у меня еще много дел.

— А что будет в половине третьего?

— Показ моделей Николаса Найта. У меня приглашение. Эмми была потрясена.

— Ты собираешься глазеть на наряды, когда Ронни…

— Ну, это будет довольно необычный показ мод.

### Глава 14

Утром Генри первым делом отправился в Скотланд-Ярд. Вел телефонные переговоры — с Лондоном и с загородными абонентами. Дал некоторые поручения своим подчиненным и послал агента в Соммерсет Хауз — изучить кое-какие документы. Он с удовольствием обнаружил, что ему пришла небольшая посылка, отправленная срочной почтой из Парижа, и спрятал сверток в карман. Затем он поехал на Уимпол-стрит, где имел короткую дружескую беседу с врачом-онкологом сэром Джемсом Брэйтуэйтом.

После этого прибыл в редакцию «Стиля» для конфиденциального разговора с Марджори Френч.

— Это весьма необычно, инспектор,  — сказала Марджори, когда он изложил ей свою просьбу.  — Но для вас я это сделаю.

Марджори выглядела спокойной и деловитой, как всегда. Но Генри успел заметить, что, несмотря на косметику, темные круги у нее под глазами обозначились ясней, чем прежде.

Затем он встретился с Майклом Хили. Разговор получился не из приятных. И сразу после этого состоялся долгий и тяжелый разговор с Терезой, во время которого ему пришлось быть прямо-таки безжалостным. Тереза очень огорчилась. Но, как Генри и предполагал, ее не очень удивило то, что он сообщил ей.

Потом он зашел в отдел мод, и Бет Конноли отдала ему украшенный рельефным рисунком пригласительный билет. Старшего инспектора Тиббета приглашали присутствовать на показе для прессы весенней коллекции моделей Николаса Нэйта, назначенном на тот же день.

Затем он забежал в один из ближайших баров перехватить чашечку кофе и имел уже более приятную беседу с некой блондинкой, соседкой по столику. В Скотланд-Ярд он вернулся в хорошем настроении. Там он узнал, что результаты изучения нотариальных архивов в Соммерсет Хаузе оказались именно такими, как он предполагал. Это была большая удача, поскольку его догадка была построена на довольно непрочной основе. Зато теперь факты подкрепили его предположение. Убежденный, что загадка решена, он чуть ли не с удовольствием ожидал развязки. В этот момент его срочно вызвали к телефону. Звонили из эссекской полиции.

Когда Генри появился в салоне Николаса Нэйта, сотрудники «Стиля» были уже там. В отличие от остальных они держались все вместе, словно готовясь отразить наскок врага. Генри отметил про себя, как преобразился салон. Вдоль стен стояли позолоченные кресла. Всю середину комнаты занимали обитые черным бархатом подмостки, переходившие в небольшую площадку в конце зала, перед черным занавесом, за которым, как знал Генри, был ход в само ателье.

Салон сплошь был украшен ветками мимозы, желтыми пушистыми, как недавно вылупившиеся цыплята. Цветы привезли с юга Франции, и обошлись они недешево.

Генри остановился на лестничной площадке и через открытую дверь стал осматривать зал. Его интересовали сотрудники «Стиля». Они прибыли в полном составе и, как видно, сильно нервничали. Легкое возбуждение, сопутствующее обычно показам для прессы, переросло здесь в истерическую взвинченность.

Как всегда, наиболее собранной выглядела Марджори Френч. На ней был темно-красный костюм и шляпа из норки. Почти без усилий она умудрялась весело и непринужденно говорить с кем-то из отдела «Стиль молодых».

Тереза казалась расстроенной и сидела чуть поодаль. К ней подошла Бет Конноли. Тереза с трудом улыбнулась и снова принялась что-то чертить на обороте программки. Чуть поодаль Генри увидел странную пару — Рэчел Филд и Гораса Барри. Рэчел казалась более оживленной, чем обычно: щеки у нее порозовели, и она горячо распространялась о чем-то. Уж не о кошках ли, подумал Генри.

Услышав позади себя веселые мужские голоса. Генри обернулся — в зал входили Патрик Уэлш и Майкл Хили. Оба были в отменном настроении, видимо, завтракали вместе и хватили лишнего. Публика начала уже прибывать, и двое приятелей прошли мимо Генри, не заметив его. Тереза сразу увидела вошедших мужчин, и разухабистый вид Майкла явно удивил и огорчил ее.

Вот тут-то Генри и решил, что ему пора появиться. Он подошел к блондинке, которая узнала его и приветливо улыбнулась.

— А-а, инспектор Тибт!.. Мисс Конли звнила… Все впрядке… Вы сядьте там вэголке, с гэспдами из «Стиля»… Разршите мне взять вэш плэщ?

Генри отдал плащ и медленно прошел через салон. Вид у него был мрачный, он и в самом деле был подавлен. Ему предстояло сообщить ужасные вести, но избежать этого он не мог. Все его чувства словно онемели, все мысли сосредоточились лишь на одном, он был как больной, которому делают операцию под местным наркозом.

Марджори прервала разговор с Патриком и дружески обратилась к Генри:

— А вот и вы, инспектор! Я вижу, моды начали вас интересовать?

— Мисс Френч,  — Генри говорил довольно громко, но ему казалось, что его голос доносится откуда-то издалека.  — Мисс Френч, боюсь, что у меня плохие новости: нашли Веронику Спенс.

— Нашли?  — голос Марджори дрогнул. Все сразу замолчали и прислушались затаив дыхание. Марджори спросила шепотом:

— Она жива?

— Нет.

Бет всхлипнула. После мучительно тяжелой паузы на Генри со всех сторон посыпались вопросы. Он поднял вверх руку и сказал:

— Все, что мне известно, я вам расскажу… Но для меня все это особенно тяжело, ведь многие из вас знают — Вероника была моей племянницей.

Послышался ропот сочувствия. Теперь все находившиеся в комнате слушали его внимательно, и даже сам Николас Найт нарушил неписаный закон, по которому художник-модельер не появляется в зале до показа всей коллекции. Вынырнув из-за черного занавеса, он подбежал к группе, теснившейся вокруг Генри. А тот продолжал:

— Сообщение было передано в Скотланд-Ярд из Эссекса. Ее нашли около Хоктона — в стоге сена. Она была задушена. Считают, что сначала ее одурманили, чтобы не сопротивлялась…

— Эссекс?  — высоким, возбужденным голосом переспросил Николас Найт.  — А как она туда попала?

— Место, где ее нашли,  — ответил Генри,  — находится в нескольких милях от дома, где живут родители Дональда Маккея.

— Дональд… — начал Патрик и осекся.  — Послушайте, инспектор… Он провел там уик-энд. Я об этом знаю.

— И я тоже.

— А сегодня его не было в редакции. Я думал, он заболел. Господи… Какой подлец… Он арестован?

— Еще нет, но мы идем за ним по пятам.

— Но как.., как ему удалось это?  — удивленно спросила Тереза.

— Поскольку всем вам пришлось находиться под подозрением,  — сказал Генри,  — я считаю, что в виде компенсации обязан вам рассказать, как развивались события. Единственное, чем мы можем себя утешить, это то, что, наконец-то мы узнали правду и все могут спокойно вернуться к работе.  — Никто не шевельнулся и не проронил ни слова. Генри продолжал:

— Убийца без труда осуществил свой план. Сперва он условился с Вероникой о поездке в Порчестер. Однако из-за болезни матери поездку пришлось отменить. Дональд сначала растерялся, а потом сообразил, что может выполнить то, что задумал, и даже с меньшим риском. Он действительно отправился в Хоктон в пятницу вечером. Но, когда его родители заснули, выскользнул из дому и вернулся в Лондон на машине, взятой напрокат. Тем временем его сообщница послала от его имени телеграмму Веронике. В ней Дональд сообщал, что ему удалось освободиться, и назначал Веронике свидание на вокзале Ватерлоо.

Бет слабым голосом спросила:

— Вы говорите.., сообщница?

— Да, мисс Конноли.  — Генри в упор посмотрел ей в глаза.  — Сообщница, которая, видимо, не понимала, что она делает. Надеюсь, хоть теперь она поняла.

— А что было потом?  — нетерпеливо спросила Марджори, недовольная паузой.

— А потом Вероника поспешила на свидание. Дональд встретил ее и уговорил поехать в Порчестер на машине. Едва они ушли со станции, он, наверное, предложил выпить где-нибудь кофе и всыпал снотворное в ее чашку. В машине Вероника потеряла сознание. Дональд поспешно довез ее до уединенного места в Эссексе, неподалеку от своего дома, а затем задушил ее, а тело спрятал. Он мог смело рассчитывать, что ее еще долго не найдут. И лишь потому, что некоторые подозрения заставили нас поднять на ноги всю эссекскую полицию, ее… Но не буду вдаваться в подробности. После убийства Маккей отправился в местный бар, где преспокойно развлекался — метал стрелы. К обеду он вернулся домой. Накануне Дональд предупредил родителей, что собирается встать рано, и, поверив ему, они сказали полиции, что он именно так и сделал. Не лгали они и тогда, когда говорили, что Дональд провел с ними весь уик-энд. Они действительно верили в это.

— Следует ли из этого, инспектор,  — судя по голосу, Майкл Хили оживился и повеселел,  — что и Элен убил Дональд Маккей?

— Думаю, что это несомненно, мистер Хили.

— Надеюсь, вы его скоро схватите?

— Конечно.

— Но зачем, инспектор,  — впервые заговорил Горас Барри,  — зачем этот Маккей убил мисс Элен и мисс Веронику?

— В этом вся суть дела,  — сказал Генри.  — Он умный парень, очень ловкий, он даже сам навел меня на мысль, что слухи об Элен, которые мне тут передавали, распространяли для отвода глаз, чтобы отвести подозрения от кого-то другого. Я только не сразу догадался, что Дональд и есть тот другой. Он влюбился в Элен, но она его отвергла, сказав, что любит другого. И он решил лучше убить ее, чем потерять. Были тут еще кое-какие обстоятельства, которые помогли мне догадаться… Человек, способный изобрести такую ситуацию, когда вымышленный роман, о котором все знают, прикрывает другой, по всей вероятности, исходил из собственного опыта. Так оно и оказалось. Дональд ухаживал за Вероникой, чтобы скрыть свою страсть к Элен. Ну а Вероника была догадливой девочкой. Ей удалось узнать некоторые факты насчет убийства Элен. Правда, кто убийца, она так и не узнала. И, несмотря на мои предупреждения, поделилась с Дональдом своими догадками, подписав этим свой смертный приговор.

— А что же она обнаружила?  — ко всеобщему удивлению, это спросила Рэчел Филд.  — И какое отношение это имело к моему чемодану?

— У меня нет возможности все вам объяснить. Подробности вы узнаете во время суда. Я же рассказал вам лишь то, что, по-моему мнению, вам следовало узнать… А теперь, я думаю, можно начинать показ.

Марджори Френч поежилась.

— Бедная девочка,  — вздохнув, произнесла она.  — Инспектор, мне кажется, нужно попросить мистера Найта отложить демонстрацию его коллекции.

— Дорогая мисс Френч,  — Генри был тверд и спокоен,  — мне и в голову не приходило, что надо откладывать показ. Это было бы совершенно несправедливо по отношению к мистеру Найту. И Вероника, будь она жива, конечно, огорчилась бы. Вы все помните, как ответственно она относилась к своим обязанностям. Да и, наконец, давайте скажем честно: в глубине души никто из нас не верил, что ее найдут живой…

Генри довольно скоро удалось, настоять на своем. Николас Найт, взволнованный и потрясенный, даже не сделал попытки вернуться за черный занавес, в ателье. Он остался в зале вместе с сотрудниками «Стиля». Его секретарша — уже знакомая нам блондинка — задернула черные шторы на окнах и включила мощные софиты. Эта идея — устраивать театральную подсветку — была впервые осуществлена Найтом несколько лет назад и с тех пор стала традиционной на его показах.

Зрители, потрясенные рассказом Генри, молча заняли свои места. Послышалась мягкая музыка. Блондинка поднялась на сцену. В руках у нее был список:

— Номр эдин,  — возвестила она нараспев.  — Парк Лейн. Девушка по имени Рене, хорошенькая и хрупкая, выпорхнула из-за занавеса, сделала пируэт и засеменила вдоль помоста, через каждые несколько шагов останавливаясь и грациозно поворачиваясь. На ней был темно-синий весенний костюм и изумрудно-зеленая гофрированная блузка. Зрители раскрыли блокноты, мелькнули карандаши. Снова началась работа, и трагедия Вероники Спенс отступила на задний план.

— Номр два. «Пэра сирени».

Из-за занавеса выскользнула китаянка, грациозно повернулась перед публикой в сиреневом бархатном костюме и огромной белой шляпе. Раздался легкий всплеск аплодисментов.

— Номр три. «Жженый сэхар».

Демонстрация шла своим чередом. Костюмы и пальто уступили место весенним платьям. Все модели имели успех, и атмосфера постепенно, потеплела. Аплодисменты раздавались все чаще. По мнению специалистов, Николас Найт наконец-то добился своего: его модели могут стать заметным явлением в предстоящем сезоне.

— Номр двэдцать всьмой. «Обэрванец».

Снова возникла Рене, в розовом шифоновом платье, подол искусно подрезан зубцами. Наряд, напоминающий о лохмотьях Золушки. Аплодисменты долго не смолкали. Найт доказал, что он почти не уступает парижанам. Генри, впрочем, заметил, как в полутьме Тереза наклонилась к Марджори и что-то ей прошептала. Та угрюмо кивнула.

Напряжение постепенно спадало, зрители с удовольствием следили за показом. Генри совершенно правильно предугадал, что многие из сидевших в салоне сейчас, когда бремя подозрения было снято со всех, почувствовали огромное облегчение.

Пошли вечерние платья.

— Номр семьдесят эдин, «Незэбудка».

Мерцание голубой и серебряной парчи возникло на помосте под восторженные хлопки присутствующих.

Программа приближалась к концу. Перед появлением последней модели — подвенечного платья, которым по традиции заканчивали показ, огни были притушены.

— Номер семьдесят пять. «Сладкая тайна». Из-за черного атласного занавеса, освещенная единственным юпитером, выплыла фигура, окутанная легчайшим белоснежным облаком. На голове — венок из цветов померанца, длинная вуаль прикрывает лицо. Последовал бурный взрыв оваций.

Казалось, девушка плывет по дорожке в волнах призрачного света. Потом она остановилась и неожиданно озорным жестом отбросила с лица вуаль.

Это была Вероника.

Мгновение в зале стояла мертвая тишина, которую нарушали лишь звуки мендельсоновского «Свадебного марша». В полутьме Вероника проскользнула к дальнему концу помоста. Лицо ее было спокойно и сосредоточенно.

Вдруг раздался пронзительный крик:

— Не подходи ко мне!.. Уйди!.. Уберите ее! Она мертвая… Мертвая. Слышите вы!


Генри вскочил и откинул шторы. Комнату залил яркий дневной свет. Кричал Николас Найт. Он сидел, закрыв лицо руками, будто хотел спрятаться от Вероники, которая неумолимо приближалась к нему. Когда она грациозно спустилась с помоста и направилась к сотрудникам «Стиля», охваченный суеверным ужасом Николас отпрянул назад. Но Вероника обратилась не к нему, а к сидевшей рядом с ним Терезе Мастерс. Она вытащила из букета цветов небольшой пузырек с бесцветной жидкостью и протянула Терезе.

— Я вернулась, чтобы передать вам это, мисс Мастерс,  — сказала она.  — Ведь мисс Пэнкхерст именно это просила вас привезти ей из Парижа. Мисс Филд вам все объяснит. Мне она уже рассказала это, когда я помогала ей укладывать вещи в отеле.

Того, что произошло вслед за этим, никто, кроме Генри, не ожидал. Найт вскочил и в приступе истерической ярости кинулся к Рэчел.

— Так ты обманула меня, сука!  — взвизгнул он.  — Делала вид, что ты ее убила… А сама работала на них!.. Ты предала Меня… Ты… — задохнувшись от бешенства, он повернулся к Генри.  — Вот — убийца! Это она убила Элен Пэнкхерст! Я могу это доказать! Могу…

Рэчел Филд встала. Она была совершенно спокойна и смотрела на Николаса с бесконечным презрением, но в то же время почему-то с нежностью. Она сказала:

— Дурачок ты, Ники, дурачок! Как же ты сразу не понял — они нас просто ловят.

Прежде чем Николас успел ответить, раскрылись двери, ведущие в коридор, и салон заполнили темно-синие мундиры.

Генри громко произнес:

— Рэчел Филд и Николас Филд, он же Николас Найт, я арестую вас за преднамеренное убийство Элен Пэнкхерст. Предупреждаю: все, что вы скажете, будет…

Конца фразы никто не расслышал. Рэчел бросилась к Генри, как разъяренная тигрица.

— Это все я!  — кричала она.  — Оставьте Ники, в покое! Он к этому не причастен! Это я… Я одна!

Две женщины в полицейской форме с трудом ее оттащили. Николас, когда его вели по лестнице к ожидавшей внизу полицейской Машине, истерически рыдал.

— Ой, дядя Генри, как все это страшно!  — Вероника, до сих пор вполне спокойная, была потрясена. Она бросилась к Генри на шею и залилась слезами.

Генри ласково похлопал ее по спине.

— Ну, успокойся, моя девочка. Все уже кончено. Ты молодчина, я горжусь тобой.

И только тут, наконец, из-за занавеса робко выглянул измученный и бледный Дональд Маккей. Генри осторожно снял руки племянницы со своей шеи и подвел Веронику к Дональду.

— Думаю,  — сказал он, улыбаясь,  — вы ее лучше утешите, чем я. Дайте ей хорошенько выплакаться, а потом заставьте выпить чего-нибудь покрепче.

— Я так и сделаю, сэр,  — ответил Дональд. Вероника не протестовала. Она лишь крепче прижалась к Дональду, когда он взял ее на руки и вынес из салона.

Генри повернулся к Майклу и Терезе. Потрясенные, они сидели молча, взявшись за руки.

— Теперь вы можете ехать домой,  — сказал он.  — Вам больше не о чем тревожиться.

— Но… — начала Тереза.

— О, я совсем забыл. У Эльвиры кое-что есть для вас… Эльвира! Безмятежно улыбаясь, к ним приблизилась блондинка, секретарша Найта. В руках у нее был увесистый конверт с надписью: «Фотографии. Обращаться осторожно!»

— Эльвира считает, что все они здесь. В будущем я бы советовал и впрямь осторожнее обращаться с такими вещами, как рекомендует эта надпись.  — Он вручил конверт Майклу.  — А теперь, если мисс Френч не возражает, я посоветовал бы вам отправиться домой и отдохнуть.

Тереза встала.

— Не знаю, как благодарить вас,  — обратилась она к Генри.  — Пошли домой, Майкл.

Майкл покорно последовал за ней. Инспектор Тиббет смущенно взгромоздился на сцену.

— Дайте-ка еще света, Эльвира,  — попросил он. Блондинка-секретарша томно отдернула шторы, и Генри обратился к публике, едва начавшей приходить в себя.

— Леди и джентльмены,  — произнес он.  — Не знаю, как уж извиниться перед вами за то, что вам пришлось сегодня пережить. Прошу вас лишь поверить мне — это была единственная возможность уличить двух опасных преступников. Думаю, не стоит объяснять, что обвинение, которое я выдвинул здесь против мистера Маккея, было чистейшей выдумкой. Он не только ни в чем не виноват, но во многом помог нам. Так же, как и другие сотрудники «Стиля»… — Он улыбнулся Марджори.  — Не говоря уже, о моем друге Эльвире, я бы без нее пропал.

Эльвира расплылась в улыбке.

— Ах вы так льстите мне!

### Глава 15

В этот вечер Генри добрался до дома лишь после десяти, но вся квартира была празднично освещена. Эмми разливала вино. Отмечали два события — воскрешение Вероники из мертвых и ее помолвку с Дональдом Маккеем. Все были в приподнятом настроении, и Генри с трудом сумел придать своему голосу должную суровость.

— Надеюсь, вам обоим стыдно?  — обратился он к племяннице и ее жениху.

— Стыдно?  — возмущенно воскликнула Вероника.  — Вот это мне нравится! Да без нас вы бы их ни за что не поймали!  — Она подпрыгнула на диване и торжественно провозгласила:

— «Манекенщица разгадывает тайну убийства». «Мы были в тупике,  — признал старший инспектор Тиббет из Скотланд-Ярда…»

— Ни в каком тупике мы не были,  — с досадой отмахнулся Генри.  — И твоя нелепая затея пригодилась нам лишь потому, что я взял дело в свои руки.

— Генри,  — нежно, но решительно сказала Эмми,  — может быть, ты объяснишь все Джейн, Биллу и мне? Ронни болтает что-то несусветное о парижских «toiles», невидимых чернилах и роговых очках.

— Вы понимаете,  — вмешалась Вероника,  — я ведь не знала, кто это… Не знала — кто второй. Вот почему…

— Знаешь что, Ронни,  — остановил ее Генри.  — Давай-ка я лучше сам все расскажу. Ошибусь — поправишь.

— Это уж будьте покойны!

— И надеюсь, мне никогда больше не придется вести расследование в вашей среде.

— Почему, дядя Генри? Мы все такие милые. А некоторые даже и смышленые,  — она взъерошила Дональду волосы.

— В том-то и беда,  — сказал Генри. Он выпил рюмку, сел и продолжал:

— Так с чего же мне начать? Я думаю, с романа Годфри Горинга и покойной Элен.

— Кого, кого? Мистера Горинга?  — Большие глаза Вероники округлились от изумления.  — А я-то думала, что это Майкл…

— Так считали, почти все,  — ответил Генри.  — И лишь немногие знали все. Я вскоре заподозрил, что Марджори, Горинг, супруги Хили и, может быть, Патрик Уэлш договорились ввести меня в заблуждение.

— Тетушка никого не может ввести в заблуждение,  — насмешливо сказала Вероника.

— Да, как выяснилось, он не участвовал в сговоре. Элен слишком хорошо его знала, чтобы доверить ему правду. Ей очень хотелось поделиться с ним, и она ему все рассказала, но, опасаясь, что он проболтается, она не назвала имени человека, которого она полюбила. И Тетушка поверил, что это Майкл.

— А вот я не сомневался, что не Майкл, а Горинг,  — сказал Дональд.

— Ах ты, лгунишка!  — нежно осадила его Вероника.

— Они уже давно любили друг друга,  — подтвердил Генри.  — В Элен он нашел все, чего недоставало его жене,  — деловое чутье, аккуратность, ум. Но зато у Лорны были деньги. Именно ее средства спасли от краха «Стиль». К тому же она женщина пылкая, ревнивая и обожает своего мужа. Справедливости ради должен заметить, что Элен и Горинг вели себя на редкость честно. Между ними не было связи — в обычном смысле слова. Они просто любили друг друга и надеялись пожениться, когда Горинг почувствует, что упрочилось финансовое положение журнала. Он и Элен проводили вместе почти все вечера в его городском доме. Все шло спокойно, пока в квартире у Элен не поселилась Олуэн. Очень скоро Элен поняла, что ей придется выдумать какую-нибудь историю, чтобы объяснить соседке, где она пропадает по вечерам. Об их романе знали только Майкл и Тереза. Они охотно согласились служить Элен прикрытием и подтвердить, что она проводит с ними вечера. Никто не мог предвидеть, что Олуэн как школьница влюбится в Элен и станет ревновать ее к семейству Хили. Когда же Олуэн случайно узнала, что Элен не бывает у них,  — она пришла к заключению: Элен и Майкл — любовники. И чтобы прекратить эту мнимую связь, стала кричать о ней на всех перекрестках. Это поставило Элен, Горинга и супругов Хили в весьма неудобное положение. Но они отнеслись к ситуации с юмором. Майкл давно пользовался репутацией волокиты — вот и прекрасно, решили они, пусть все думают, что он добавил и Элен к списку своих побед… Но несколько месяцев назад Горинг стал жаловаться на здоровье, и Элен заставила его показаться онкологу. Они были у него вместе, назвав себя мистером и миссис Додсон. Этого доктора мне удалось разыскать, и он сообщил мне свой диагноз: Горинг умирает от рака. Ему осталось жить меньше года. По требованию Элен врач открыл ей всю правду. Горингу же он сказал, что у него язва желудка, и велел соблюдать диету.

— Ну а почему ты догадался, что это не Майкл, а мистер Горинг?  — задала вопрос Эмми.

— Я человек строптивый. Когда все начинают что-то вбивать мне в голову, мне это кажется подозрительным.

— Выходит, просто из упрямства?  — спросила Вероника.

— Не только. Был и более серьезный довод — Майкл очень странно вел себя, когда я сообщил ему, что Элен была беременна.

— Беременна? А это правда?

— Нет. Но тогда я считал, что правда. Я сказал об этом Майклу, и он был потрясен. Он справедливо полагал, что Элен и Горинг не были близки. Но когда я обрушил на него эту новость, что ему оставалось делать? Он во что бы то ни стало должен был выгородить Горинга. Ведь скандал, коснувшийся директора-издателя, ставил под угрозу существование журнала. И Майкл все взял на себя. А вслед за тем я узнаю, что Элен вообще не знала мужчины. Объяснить поведение Майкла можно было лишь так: он кого-то прикрывает. Но кого? Ответ я узнал, когда доктор мне сказал, что «мистер Додсон» соблюдает диету. Единственный человек, который твердо придерживался диеты, был мистер Горинг. Кроме того, я знал, что мистер Горинг женат, жена его богата и он от нее зависит. Я видел также, как потрясла его смерть Элен.

— Мне ужасно жаль мистера Горинга,  — озабоченно сказала Вероника.  — Что же теперь с ним будет?

— Его жена,  — ответил Генри,  — вовсе не такая легкомысленная и бесчувственная, как считают многие. Она по-своему предана ему. Ее тоже тревожило его здоровье, хотя она и подозревала о его романе с Элен… Я сообщил ей кое-какие сведения, благодаря которым при желании она могла найти врача, лечившего Горинга. Я предупредил и доктора, что она может его разыскать. Она это уже сделала. На следующей неделе Лорна Горинг собирается увезти мужа в морское путешествие вокруг света.

— Все это очень интересно,  — заметила Эмми,  — но ничуть не, приближает нас ни к убийству Элен, ни к невидимым чернилам, ни…

— Простите, но мне надо было объяснить вам всю предысторию. Иначе вы не поняли бы последующих событий, тем более — тут все взаимосвязано… Как была убита Элен, мы знали с самого начала. Но никто не мог понять — почему? Наибольший интерес с этой точки зрения представлял чемодан Рэчел Филд. Кто-то обыскивал его в невероятной спешке, выбрасывая вещи прямо на пол. Нашел ли этот человек то, что искал? Пропало ли что-нибудь, из чемодана? Как будто нет… Меня осенило только после похорон, когда добрейшая миссис Сэдж заговорила…

— Об оберточной бумаге!  — торжествующе вскрикнула Вероника.

— Ты испортила мне весь рассказ!  — рассердился Генри.

— Я ничего не понимаю, Генри,  — впервые робко вмешалась сестра Эмми — Джейн.  — Ведь все обычно пользуются оберточной бумагой, когда укладывают вещи, верно?

— Конечно, верно,  — согласился Генри.  — А тем более такая аккуратная особа, как мисс Рэчел Филд. Ронни говорила мне, что в отеле у нее вся кровать была завалена оберточной бумагой. И ни кусочка бумаги не оказалось на следующее утро в кабинете Элен. Получалось, что Элен убили только для того, чтобы взять из чемодана Рэчел Филд оберточную бумагу. И Рэчел что-то об этом знала. Иначе почему она не сказала мне, что исчезла оберточная бумага? Затем обнаружилось следующее: на совершенно чистом листе, найденном в квартире Элен, вдруг появилась какая-то запись. И тут я вспомнил, как Эмми кроила юбку…

— Ты говоришь загадками. Генри,  — огорчилась Джейн. Фермер Билл, ее муж, давно уже спал на диване. Как бы подкрепляя сделанный женой упрек, он громко захрапел.

— К этому времени,  — продолжал Генри,  — я уже кое-что знал о жизни у законодателей моды. Знал, что «toiles» — точные копии моделей, сделанные из бумажной ткани, можно купить в Париже по очень дорогой цене. Знал, что некоторые торговцы одеждой и художники-модельеры — особенно Николас Найт — демонстрировали модели, явно сделанные по парижским «toiles», но «toiles» эти не покидали Парижа. Я знал также, что похитить из ателье «toiles» невозможно. Как же их похищают? Я спросил себя, что можно вынести из мастерской, не вызывая подозрений? Ответ был очевидец — только оберточную бумагу! Тогда я вспомнил, как Эмми кроила по бумажной выкройке, и прозрел.

— Погоди, Генри,  — остановила его Эмми,  — я, конечно, не сыщик, но в шитье кое-что понимаю. Ты что же думаешь, кто-то вырезал выкройку по «toile», сделал на ней все пометки и преспокойно все это вынес?

— Нет, Эмми, этого я не думаю. «Toiles» выносили из мастерской в виде абсолютно чистых листов оберточной бумаги. В эти листы заворачивали платья, которые фотографировали для «Стиля».

Эмми хлопнула себя по лбу.

— Невидимые чернила!

— Вот именно,  — ответил Генри.  — Им нужно было лишь иметь каково-то сообщника у каждого модельера. Нам известно, например, что у Монье одна из служащих под каким-нибудь предлогом задерживалась на работе допоздна и бесцветными чернилами переносила выкройку «toile» и все пометки на чистые листы оберточной бумаги. Затем в эту совершенно чистую на вид бумагу заворачивали платья, которые фотографировали для журнала «Стиль». Рэчел Филд брала, в ателье эти платья — это было ее обязанностью — а возвращала их уже в другой бумаге, без пометок. В помеченные же листы она упаковывала свои собственные вещи. Благополучно вернувшись домой, она отсылала эти листы Николасу Найту, которому оставалось лишь подержать их перед электрическим камином, чтобы все линии и пометки проступили на бумаге. Конечно, за один раз он мог получить лишь несколько «toiles». Другие свои копии он кроил по фотографиям. Так он утверждал, и это, в общем-то, верно, да только вот фотографии Найт получал, прежде чем их разрешалось публиковать. Откуда он их брал? Увидев на его столе фотографию Ронни на Эйфелевой башне, я понял — снимки он получает из «Стиля». Накануне вечером Майкл Хили отослал своего помощника домой и печатал фотографии сам. Из редакции Майкл вышел с портфелем. Казалось очевидным, что не кто иной, как Майкл, снабжает Найта фотографиями. Вспомнив некоторые намеки Найта, я решил, что он шантажирует Майкла. Так оно и оказалось: когда я спросил его прямо, Майкл признался, что когда-то, давным-давно, он был замешан в одной некрасивой истории, и Найт грозит рассказать об этом Терезе. Тогда я убедил Майкла разрешить мне посвятить во все Терезу, и после разговора с ней сообщил ему, что все в порядке и он может успокоиться.

— Постой-ка,  — перебила Эмми.  — у меня уже голова идет кругом. А ты еще даже не объяснил, почему же убили Элен и кто украл оберточную бумагу…

— Никто ее не крал. Ее взял тот, кому она принадлежала.

— Снова загадки!  — довольно резко вставила Джейн.

— Это самое трагичное во всей истории. Найт утверждаете и я склонен ему верить, что он больше не собирался грабить парижских модельеров — это был последний раз. Он уже прочно стоял на ногах, а сегодняшний показ был прямо-таки триумфальным. Он необыкновенно талантлив, но слишком уж быстро хотел добиться успеха.

— Чего я все-таки не понимаю,  — сказал Дональд,  — это какое отношение имеет он к Рэчел Филд.

— Это ставило в тупик и меня, пока я не начал снова просматривать все показания. Тут я обнаружил, что Найт лгал, утверждая, будто не встречался с мисс Филд прежде. Все говорили, что у Горинга он за весь вечер и, близко к ней не подо шел.. Но, собираясь отвезти Барри домой, он предложил ему прихватить и мисс; Филд, которая «живет в тех же краях». Значит, он знал ее и знал, где она живет. Знал и отрицал это. Почему? Я вдруг вспомнил, как он перепугался, когда я сказал ему: «Я пытаюсь воссоздать картину подлинных взаимоотношении между некоторыми людьми». И тогда я подумал: уж не родственники ли они? Может быть, брат и сестра? Я послал агента в Соммерсет Хауз проверить это по архивам. И в самом деле, Николас Найт лишь несколько лет назад взял себе это имя. Раньше его звали Николас Филд.  — Генри помолчал.  — Они родились в респектабельной, но обедневшей семье. Самый опасный сорт людей — познавших богатство, а затем лишившихся его. Рэчел на восемь лет старше Николаса. После смерти родителей она сама воспитала его, помогла встать на ноги. Он был ее кумиром. Узнав, что он хочет стать модельером, она пошла работать в «Стиль», чтобы заниматься тем же делом, что и он. Ею все больше овладевала навязчивая идея: Николасу нужен свой салон, самый фешенебельный в Лондоне. Он должен сделать себе имя, Николас в принципе не возражал, но понимал: на это уйдут годы тяжкого труда. Тогда Рэчел придумала план похищения парижских «toiles», и Николас с радостью ухватился за эту мысль. Но отныне между братом и сестрой не должно было быть ни малейшей связи. Он изменил имя. Они виделись только в случае крайней необходимости. Рэчел снабдила его деньгами, чтобы он мог открыть салон. Дальше сделали свое дело краденые парижские модели. Николас заключил контракт с фирмой «Барри-мода», успех был уже близко. И вдруг все пошатнулось.

— Что же произошло?  — спросила Эмми.

— Сначала поползли нехорошие слухи, затем начались скандалы с обманутыми заказчиками. Горинг догадывался, что происходит, и хотел покончить с этим мошенничеством. Но ему трудно было что-либо выяснить, и он попросил Элен помочь ему. Она же, в свою очередь, обратилась к Патрику, который лучше ее разбирался в свойствах симпатических чернил. Письмо, которое я нашел у нее на бюро, предназначалось не для портнихи, а для Горинга. К письму был прикреплен лист бумаги, на, котором Элен написала несколько слов чернилами, проявляющимися под действием тепла. В письме говорилось, что это не такие чернила, которые можно достать в Париже, но что она попросила Терезу привезти ей образец.

— А покупала их я!  — радостно сообщила Вероника.  — Я их купила, отдала мисс Мастерс, а потом…

— ...они исчезли из ее чемодана. Видимо, Элен, зная, что чернила там, взяла их и поставила к себе на стол. Это решило ее судьбу… Это и еще одно: Элен случайно открыла чемодан Рэчел, оттуда вывалилась оберточная бумага, и когда Элен включила электрокамин…

— Генри! Нельзя ли помедленней,  — взмолилась Эмми.

— Хорошо. Вернемся к вечеринке у Горинга. Патрик выпил больше чем следовало. Он терпеть не может Найта и, чтобы его допечь, ляпнул что-то вроде: «Нам с Элен известны ваши замыслы». Это испугало Найта. Как только он высадил Барри, они с Рэчел принялись совещаться. Найт сказал, что нужно тотчас сжечь бумагу и уничтожить улики. Рэчел пришлось признаться, что бумага все еще у нее в чемодане, а чемодан в редакции, в комнате у Элен. Тогда Найт потребовал, чтобы она немедленно забрала чемодан. Что тут особенного? Она войдет к Элен и скажет, что пришла за чемоданом. Они вернулись на Эрл-стрит. Рэчел вошла в редакцию,  — открыв дверь своим ключом, а Николас отправился домой..

В редакции было темно и тихо, только в комнате Элен горел свет и стучала машинка. Элен была поглощена работой, если она и слышала, как стукнула дверь лифта, то решила, вероятно, что это Олуэн вернулась за чем-либо. Рэчел подошла к двери и остолбенела. Чемодан открыт, оберточная бумага высунулась, и на ней ясно видны все линии и пометки, проступившие из-за включенного электрокамина. А на столе у Элен — бутылочка купленных в Париже невидимых чернил. Мне-то кажется, Элен тогда еще не заметила, что произошло с бумагой. Но она, несомненно, увидела бы, это утром. Рэчел поняла: игра проиграна. Годы борьбы, обманов и; интриг потеряны понапрасну. Годы, потраченные на то, чтобы сделать Николаса богатым и знаменитым… Неужели все это должно окончиться позором и тюрьмой? Вот тут-то она и вспомнила о термосе и циане. Она тенью проскользнула по коридору, налила яд, тщательно вытерла термос и спустилась по лестнице. Потом, наверное, из телефонной будки во дворе она позвонила Николасу и сказала, что ему нужно сделать. Окно его спальни расположено прямо против кабинета Элен. Оттуда он должен наблюдать за нею. Как только она умрет, он перебежит улицу, откроет дверь: ключом, который передаст ему Рэчел, и, войдя в редакцию, заберет оберточную бумагу и пузырек с чернилами. Ключ потом пусть выбросит. Им временно придется избегать каких-либо контактов, и он не сможет вернуть его Рэчел, Об исчезновении ключа она заявит поздней, когда все успокоится. Надо отдать Найту справедливость, он выполнил все точно, только чересчур поспешно. Нервы не выдержали: он второпях вытащил бумагу, а все остальное просто бросил на полу. Но педантичная Рэчел ужасно рассердилась, увидев, как неловко он все проделал — ведь этим он привлек внимание к ее чемодану. Если бы он снова уложил его и запер, мы так никогда и не выяснили бы правды.

— А откуда вы все это знаете, дядя Генри?  — не выдержала Вероника.  — Они признались?

— Кое-какие подробности они добавили. Но о главном я сам догадался. Рэчел выдала себя.

— Как?

— Она должна была заявить о пропаже ключа. А ей пришлось сказать, что она этого не заметила… Но я не мог в это поверить — ключ был в общей связке — большой, тяжелый… Затем мне показалась подозрительной ее растерянность, когда я сказал: убийца возвращался, чтобы обыскать чемодан. Она ведь знала уже, что в ее чемодане кто-то рылся, видела разбросанные вещи. Ее другое испугало. То, что мне известно: убийца входил в здание позднее. Теперь я чувствовал, что напал на след, и она знала это. Не хватало только доказательств. Выкройки сожжены, чернила вылиты.., а без прямых улик нельзя составить обвинительное заключение. Вот тут-то и вмешалась моя очаровательная, но глупенькая племянница… — Он повернулся к Веронике:

— Будешь продолжать?

— И ничего не глупенькая,  — отрезала Вероника,  — а очень даже толковая. Мисс Мастерс поручила мне купить эти чернила… Она ведь и сама не знала, для чего они нужны. Мне тоже в голову не приходило, что они как-то связаны с убийством. Потом вдруг я вспомнила, как в прошлом году; сразу после выставки парижских коллекции, видела у Найта в ателье — он тогда кроил одно из своих «парижских экстра» — листы оберточной бумаги с этими чудными чернильными пометками. Тут-то я смекнула, что к чему. Хотела рассказать дяде Генри, но он был ужасно противный и не позволил мне рта раскрыть. Ну я и подумала: «Хорошо же. Вот возьму и сделаю все сама!» Вернее, не сама, а вместе с Дональдом.

— Вернее, втянула в эту историю бедного мальчика,  — уточнила мать. (Она не зря воспитала четырех красивых дочек.)

— Но он не испугался. Да, мой хороший?

Он смотрел на нее так, что было ясно: он не испугается ни самого черта, ни пожара, ни наводнения, лишь бы быть с ней вместе.

— Ну вот,  — Вероника снова стала серьезной.  — В том, что Найт замешан, я не сомневалась! Но у него должен быть сообщник — ведь сам он не ездил в Париж. И я вот что придумала: стала болтать у него в ателье и повсюду, что знаю его тайну. А в модных домах сплетни мигом разносятся. Потом я решила исчезнуть. Думаю: спрячусь где-нибудь в безопасном местечке, а Дональд, как ястреб, будет следить за квартирой Найта и узнает, кто сообщник. Тот непременно явится к Найту, когда разнесется слух, что я исчезла. Ведь каждый из двоих будет считать — что второй принял меры.

— Мне редко случалось слышать о более глупой затее,  — заметил Генри.  — Неужели тебе не приходило в голову, что после твоего исчезновения Найт и его сообщник и вовсе прекратят общение между собой? Когда я обнаружил бедного Дональда на тротуаре против окон Найта…

— Я заплатил цветочнику десять фунтов, чтобы он уступил мне место,  — мрачно вставил Дональд.

— Ну не чудо ли он?  — проворковала Вероника.  — И ни разу не пожаловался. Уж не знаю, глупая ли наша затея, но она удалась.

— Лишь после того,  — возразил Генри,  — как дело взял в свои руки более здравомыслящий человек. Впрочем, расскажи, как это ты исчезла?

— Сперва мы выбрали Порчестер. Потом у Дональда заболела мать, и мы придумали новый план, поинтересней. Дональд отправился в Эссекс в пятницу, вроде как подготовить почву. В пятницу вечером я сама себе послала телеграмму. На почте я вела себя как можно подозрительней… Надеюсь, телеграфист меня запомнил: я старалась изо всех сил. Разве что не стояла на голове.

— Он не голову твою запомнил, а ноги.

— Слушайте дальше. Телеграмма пришла в субботу утром, и я показала ее Нэнси. Потом я намазалась парижской косметикой, раскрасилась, как индеец перед боем, да еще надела красное пальто,  — чтобы уж всем в глаза бросаться. Держу пари, таксист меня тоже запомнил!

— Это точно,  — сказал Генри.

— Потом я приехала на вокзал Ватерлоо и сразу в туалет. Заперлась в кабинке и там переоделась в свой старый синий костюм, нахлобучила шапку из кролика, стерла всю свою краску, навела огромные роговые очки. Дональд их купил мне накануне.

— Так это ты была?  — спросил Генри.

— О чем вы?

— Есть один милый старый джентльмен, перед которым Скотланд-Ярду надо будет извиниться. Он клялся, что ехал с тобой в поезде метро, и подробно описал, в чем ты была одета. Но мы ему не поверили.

— Он, наверно, решил, что вы просто тупицы.

— Ну, не такие уж тупицы,  — сказал Генри.  — Я-то понял, что ты переоделась в кабинке и исчезла намеренно… Ты и волосы распустила, верно?

— Откуда вы знаете?

— Там всюду валялись твои заколки, и я нашел бумажную салфетку, вымазанную этой страшной коричневой помадой. Был и еще один довольно странный факт: все заметили, как ты входила, и никто не видел, как ты вышла.

— Я это классно все придумала,  — похвасталась Вероника.  — С вокзала я поехала в метро на Ливерпуль-стрит, потом поездом в Хоктон и очень мило провела уик-энд с Дональдом и его родителями. Они такие славные…

— Ну а когда начался весь этот шум: газеты, телевидение?..

— Они меня не узнали,  — радостно сообщила Вероника.  — По этим фотографиям из «Стиля» никого нельзя узнать. Ну и я сама, конечно, старалась, чтобы газеты не попадались им на глаза. Но к тому времени, как вы им позвонили, они уже начали что-то подозревать.

— Так ты им звонил? Значит, ты знал, что она там прячется?  — Джейн была потрясена.

— Что она прячется, я понял еще на вокзале. А догадаться где, было проще всего.

— Дядя Генри так разозлился. Я думала, телефон взорвется. Потом явились полицейские из Челмсфорда — такие симпатяги — и уволокли меня. Мы сразу позвонили дяде в Скотланд-Ярд, что едем. Вихрем рванули в Лондон, сирена ревет, а я, чтоб не увидели, сижу на полу в машине, и еще ковриком меня прикрыли. Так здорово Когда мы добрались до Скотланд-Ярда, дядя Генри спросил, знаю ли я Эльвиру, секретаршу Найта, он, оказывается, с ней договорился, и она проводит меня по черной лестнице, по той самой, что идет из ресторана. Дядя велел мне взять пузырек чернил и засунуть его в букет. А потом объяснил, что надо говорить, что делать. Ну.., вот и все.

— Мне многие сегодня помогли,  — продолжил Генри.  — Эльвира прелесть что за девушка… Марджори Френч заставила своих сотрудников прийти пораньше. Это она так устроила, что явилась и Рэчел Филд. Ведь Рэчел почти никогда не ходила на демонстрации моделей. Я не думал, что придут Патрик и Майкл. Но Марджори упросила Патрика, сказала, что при нем будет чувствовать себя спокойнее. А он где-то обедал вместе с Майклом и заодно прихватил и его. Так мы и разыграли наш небольшой спектакль. Я верно рассчитал: нервы у Найта не выдержали. Но что мы делали бы, если бы столкнулись с двумя такими противниками, как Рэчел?

Он вдруг почувствовал, что его не слушают, и поднял голову. Дональд с Вероникой целовались. Похоже, им было не до него. Все остальные спали.

— Ну и отлично,  — сказал Генри.  — Пойду-ка и я лягу.

## Герд Нюквист. ТРАВОЙ НИЧТО НЕ СКРЫТО…


Письмо от Люси Лунде пришло с утренней почтой. На большой перемене я прочитал его в учительской.

Письмо это, написанное крупным безликим почерком с наклоном влево, изобиловало орфографическими ошибками и выспренними оборотами.

Люси «с удовольствием» вспоминала нашу последнюю встречу, «сожалела», что мы с ней так долго не виделись, «позволяла себе осведомиться» о моем здоровье и «имела счастье» пригласить меня на обед в понедельник 8 января. Она была «искренне предана» мне и т. д.

Люси Лунде…

Когда мы учились с ней в одном и том же классе реального училища, она была похожа на ангелочка. Золотоволосая, бело-розовая и пухленькая. С той только разницей, что ангелочки с картинок глядят на мир простодушными и доверчивыми глазами, а в глазах Люси не было ни простодушия, ни доверчивости. Мальчики нашего класса тогда этого не понимали; мы все были влюблены в нее по уши. Но Люси метила выше: соученики ее не интересовали.

Ее притязания, однако, подчас шли вразрез со здравым смыслом, если у нее вообще был здравый смысл. Ее всегда словно магнитом притягивало все блестящее. А как известно, не все то золото… И к тому же Люси поразительно ошибалась в расчетах.

После того как она с грехом пополам окончила реальное училище, я виделся с ней лишь изредка. Она начала петь в хоре Норвежской оперы. Шли годы, время от времени ей давали маленькую роль.

Она была из тех девиц, что вызывают у юношей сладостные мечты, а у стариков — игривые фантазии.

Бывая в Норвежской опере, я всегда следил за взглядом Люси. А она усердно и настороженно ощупывала глазами публику в первых рядах партера. Так глядят дети, прикидывая, в каком из свертков под рождественской елкой спрятан самый лучший подарок.

В конце концов она выбрала отличный сверток. В нем был упакован полковник Лунде, председатель Общества любителей поэзии, владелец лесных угодий в Эстфоде, обладатель лучшей в стране коллекции серебряных кубков и хозяин большого мрачного дома на Холменколлосене. Почему Люси свела с ума полковника Лунде, было, в общем, понятно. В свои шестьдесят лет он надеялся, что еще сможет полакомиться марципановой булочкой с кремом и вишневым вареньем. Он был женат, но до развода дело не дошло. Его жена, которая всегда была благовоспитанной дамой, весьма своевременно отошла в лучший мир.

И вот теперь новая жена полковника Лунде прислала мне письмо, составленное в необычайно выспренних выражениях, с приглашением пожаловать к ней на обед.

Но вслед за своей подписью она добавила две фразы на самом обыкновенном норвежском языке. Очевидно, повинуясь неожиданному порыву, она приписала их перед тем, как вложить письмо в конверт:

> «Приходи во что бы то ни стало. Мне страшно».

Мрачный дом полковника Лунде серой громадой возвышался в январской мгле. Остановившись, я окинул его взглядом. Я хорошо помнил этот дом с детских лет. Тогда он казался мне роскошным: фронтоны, выступы, лепные узоры у окон разной формы и величины. И башня над чердаком. Да и сад я воспринимал теперь совсем по-иному.

Когда я был мальчиком, я видел внушительный сад вокруг роскошного дома полковника Лунде. Теперь передо мной был огромный сад вокруг мрачного дома полковника Лунде. Огромный сад, заросший высокими лохматыми елями. В их верхушках чуть слышно шелестел ветер.

Было ровно пять часов вечера. Я позвонил в дверь. Мне открыли, и я увидел большие зеленые глаза. Большие зеленые глаза на тонком девичьем лице. Черная челка нависла над бровями, а длинные пряди небрежно ниспадали на плечи. Девушка была высокая и худенькая. Моя мать назвала бы ее долговязой.

— Доцент Бакке? — спросила она.

— Да.

— Я дочь полковника Лунде. Разрешите, я возьму ваше пальто. Добро пожаловать!

«Дочь полковника Лунде». Но ведь есть же у нее имя! И тем не менее она представилась как «дочь полковника Лунде». Я начал понимать, кто полновластный хозяин в этом большом мрачном доме.

Девушка провела меня через просторный нетопленый холл. Я успел лишь заметить голову лося на одной из стен. Затем мы вошли в гостиную.

Гостиная была безупречной.

Молниеносно перебрав в уме несколько поколений и стилей, я пришел к выводу, что ее, вероятно, обставили еще бабушка и дедушка полковника Лунде. Мебель, обитая плюшем, поражала обилием извилистых линий. И только расположение ее выпадало из стиля: ни один шкаф, ни один стул, ни один диван не стояли здесь углом. Должно быть, военный педантизм полковника Лунде оказался сильнее его почтения к предкам.

Посреди комнаты за круглым столом красного дерева сидели в плюшевых креслах три человека. Они поднялись из-за стола, и я, сделав круг, по очереди поздоровался с каждым.

Сначала я пожал руку Люси. Она совершенно не вписывалась в интерьер полковничьего дома. На ней было платье с блестками, слишком узкое и слишком короткое. Волосы, зачесанные кверху, закручивались на макушке пергидрольными кудельками. На одном чулке спустилась петля. Я поблагодарил ее за приглашение к обеду.

Затем я поздоровался с чудаковатой пожилой сестрой полковника Лунде. Она была в точности такая же, какой я ее помнил с детства. Маленькая, щуплая, серенькая. Во всем ее облике было что-то непонятное и нелепое.

Я поблагодарил за приглашение к обеду.

После этого я поздоровался с полковником Лунде.

Он был в точности такой, каким я его помнил с детства. Прямой как палка, хотя и малорослый, худощавый и крепкий, с резкими чертами тонкого смуглого лица. Изменилось только одно: густые черные волосы стали седыми. Но они нисколько не поредели.

Я поблагодарил за приглашение к обеду.

Подали суп из шпината с яичными клецками, жаркое из телятины и сладкий пудинг. Обед был таким же традиционным, как и старый дом. Я сидел за столом, и мне казалось, будто я снова стал маленьким и пришел на воскресный обед к моей бабушке. Но тут я должен оговориться.

Обеды у бабушки были мирные, уютные, овеянные ленивой воскресной полудремой. А этот обед не был ни мирным, ни уютным. Я пытался понять, откуда исходят волны нервного напряжения.

Возможно, они исходили от меня, Я недоумевал, почему спустя столько лет меня — в качестве единственного гостя — вдруг пригласили в этот дом. Возможно, нервозность создавала сама хозяйка. Она сильно поблекла за это время, как часто блекнут блондинки. Но в глазах ее горел прежний огонек: казалось, она по-прежнему настороженно что-то высматривает, то и дело окидывая взглядом людей, собравшихся за столом.

Сухая четкая речь полковника Лунде по-прежнему звучала как хорошо смазанный пулемет. Но сплошь и рядом он терял нить разговора.

Его чудаковатая сестрица никак себя не проявляла. Точнее, время от времени она издавала односложные реплики вроде «да» или «нет», неизменно выражая согласие с высказываниями собеседников.

Дочь полковника Лунде очень заинтересовала меня. Она обслуживала нас ловко и бесшумно. В промежутках, присаживаясь к столу, молча ела. Я вспомнил ее мать — благовоспитанную даму. Худенькая долговязая девчушка была такой же благовоспитанной, а это свойство редко встречается в наши дни.

Мы не разговаривали, а вели беседу, О погоде, о выборах и опять о погоде. Вот уже прошла первая неделя января, а снега все нет и нет. Может быть, для Управления по эксплуатации шоссейных дорог это весьма удобно? Все согласились, что для управления это весьма удобно. И все это время ангельские голубые глаза тревожно оглядывали нас.

Я с облегчением вздохнул, когда обед кончился и в библиотеке подали кофе.

— Сахару, сливок?

— Нет, благодарю, я пью черный кофе, — сказал я.

— На улице потеплело… и небо заволокло… может быть, выпадет снег…

— Да, может быть…

Я выпил кофе, который налила мне высокая худенькая дочь полковника Лунде. Позвякивали чашки, и мы снова заговорили об Управлении по эксплуатации шоссейных дорог.

— Виктория!.. — позвал полковник Лунде.

— Да, папа?

Виктория. Значит, ей дали имя матери.

— Ты можешь идти мыть посуду. Сделай книксен и скажи «до свиданья» доценту Бакке.

Господи боже мой! Девушке наверняка уже семнадцать лет, а ей велят сказать «до свиданья» и сделать книксен. Мне хотелось знать, как она на это отреагирует. Но она реагировала, как ей было положено.

Подойдя к двери, она повернулась к нам лицом. Пугающе тоненькая, в уродливой, непомерно длинной плиссированной юбке и мешковатом свитере мышиного цвета, На худеньком личике горели большие зеленые глаза. Она сделала книксен.

— Спокойной ночи, доцент Бакке.

Она уже взялась за дверную ручку. Не сделай она этого, я вскочил бы и распахнул перед ней дверь — из ребяческого бунта против злосчастной военной дисциплины полковника Лунде. Но я упустил момент. Тогда я встал из-за стола и поклонился.

— Спокойной ночи, Виктория, — сказал я.

На ее лице отразилось удивление. Потом она улыбнулась. Только мне. И дверь тихо закрылась за нею. Я снова сел.

Мы молча выпили по второй чашке кофе.

И тут без всякого предупреждения полковник Лунде встал из-за стола.

— Мы с фрёкен Лунде должны отправиться на заседание Общества любителей поэзии, — сказал он;— Надеюсь, доцент Бакке, вы составите компанию моей жене. До свидания.

У маленькой фрёкен Лунде был совсем перепуганный вид.

— Я… я только захвачу книги… одну минуточку., я сейчас же вернусь… одну минуточку только… извините… я только схожу за книгами.

Мы с полковником Лунде, стоя друг против друга, ждали. Люси в своем кресле сверкала блестками. Узкая юбка непомерно обнажила ее колени.

Вернулась маленькая фрёкен Лунде с книгами, уложенными в старомодную матерчатую сумку для рукоделия.

— До свидания, — сказала она.

— До свидания, фрёкен Лунде.

— До свидания, — изрекла Люси, сверкая из глубины старинного кожаного честерфилдского кресла. — Впрочем, минуточку!..

Полковник Лунде и его сестрица обернулись. Я взглянул на Люси: она улыбалась. Сейчас она походила на кошку, изготовившуюся к прыжку.

— Звонил каменотес, — сказала она. — Просил уплатить остаток денег.

Я был в полном недоумении. «Звонил каменотес». Она произнесла это как какое-нибудь чрезвычайное сообщение с театра военных действий. И ее слова произвели удивительное впечатление на полковника Лунде и его странную сестрицу. На лице полковника появилось такое выражение, словно он скомандовал «шагом марш!», а солдаты вместо этого взяли «на караул». У его сестрицы забегали глаза.

Затем он повернулся и вышел из комнаты, а его странная сестра бесшумно выпорхнула вслед за ним, словно серая уродливая летучая мышь.

Люси сидела молча и теперь напоминала мне кошку, которая только что вылакала полную банку сливок.

— Хотел бы я знать, чего ты боишься, Люси, — сказал я. — Ты не похожа на человека, подверженного страхам. И почему ты вдруг пригласила меня к себе на обед?

Она улыбнулась.

— Ты ведь замешан в какой-то истории с убийством, не так ли, Мартин?

Ярость охватила меня.

— Ни в какой истории с убийством я не замешан! — заявил я. — Убили двух моих близких друзей, это верно. Но «замешан», как ты говоришь, я лишь постольку, поскольку оба раза был свидетелем преступления.

— Если я не ошибаюсь, именно ты обнаружил убийцу?..

У меня не было никакой охоты спорить с Люси.

— Хочешь, чтобы я раскрыл тайну какого-нибудь убийства, тогда выкладывай все как есть, — сказал я. — Но, право, лучше бы ты обратилась в полицию.

Она съежилась в своем кресле.

— Убийство, тайну которого надо раскрыть, пока не совершено. Все еще впереди.

Трудно было поверить, чтобы Люси Лунде сошла с ума. Я сидел, уставившись на нее, и слушал, как шелестят в саду верхушки елей.

— Люси, если это шутка, то неудачная. Я не понимаю, о чем ты толкуешь. И что ты имела в виду, когда сказала «звонил каменотес»?

— Только то, что сказала: звонил каменотес и просил заплатить ему остаток денег. Он не назвал себя.

Она начала теребить пальцами носовой платок.

— Я хотела, чтобы ты нас увидел, Мартин. Увидел всю семью в этом старом доме, населенном призраками. Знаешь, с кем мы водим компанию? С членами правления Общества любителей поэзии…

— Ты говорила об убийстве, Люси. Едва ли члены правления Общества любителей поэзии замышляют убийство?

— Любители поэзии… эти чудаки! Нет, они никаких убийств не замышляют. Я упомянула их только, чтобы ты понял, какая у меня тут жизнь. До того унылая, до того убогая, совсем…

— Совсем не такая, на какую ты рассчитывала, Люси?

— Да… не такая. Дай сигарету, Мартин.

Я дал ей сигарету и поднес зажигалку. Впервые за весь вечер мне стало ее жаль. Она явно ошиблась в выборе рождественского подарка.

В одной руке она держала сигарету, в другой мяла носовой платок.

— Возможно, я привыкла бы ко всему этому, Мартин. Даже к любителям поэзии. Но сейчас… сейчас здесь творится что-то неладное. И разум и чувство — все подсказывает мне: что-то должно случиться…

— А что же тут у вас творится? — спросил я.

Она взглянула на меня в упор.

— Мой муж каждый вечер уходит из дому.

— Ну и что? — сказал я. — Вечерняя прогулка…

— Вечерняя прогулка! — Люси рассмеялась. — Хочешь знать, куда он ходит?

— Куда?

— Он ходит на кладбище Вэстре. Я знаю, потому что однажды вечером выследила его. Он ходит на могилу своей жены.

— Жена его ты, Люси.

Секунду она смотрела на меня молча, словно утеряв нить разговора.

— На ее могиле нет ни имени, ни фамилии, — сказала она.

Я знал это. О таких вещах обычно судачат в городе. Как и вообще обо всем, что не укладывается в рамки привычных представлений.

— Точнее, на могиле не было ни имени, ни фамилии, — сказала она.

Мне показалось, будто я неожиданно очнулся от сна.

— Могила по-прежнему безымянна. Но на ней появилась надпись. Как я уже говорила, позвонил каменотес, он не назвал себя, а только попросил уплатить ему остаток денег. Меня разобрало любопытство. Я пошла на кладбище посмотреть на надгробие. Знаешь, что там написано?

— Нет, — сказал я.

— «Травой ничто не скрыто».

— Не может быть! — сказал я.

Она не ответила.

— Не может быть! — повторил я. — Чушь какая-то! Похоже на стихотворение Карла Сэндберга «Трава», но там последняя строчка звучит так: «Травою все сокрыто».

Она пожала плечами.

— Я это видела собственными глазами, Мартин. И в общем, не так уж важно, написано там «все» или «ничто». Но мне кажется, это дело рук безумца, и я боюсь.

Она перестала теребить носовой платок.

— Вот почему, Мартин, я пригласила тебя сюда сегодня вечером. Чтобы ты увидел нас всех, почувствовал атмосферу в нашем доме и запомнил все, что я тебе рассказала, на случай, если со мной что-нибудь стрясется.


Приехав к себе домой на Хавсфьордсгате, я поставил машину в гараж. Лифт поднял меня наверх, и я вошел в квартиру.

Я налил себе стакан крепкого виски. Но пить не стал. Я сидел и курил сигарету за сигаретой. Насколько меня заинтересовала эта история? Настолько ли, чтобы я снова решился выйти из дому в эту мерзкую погоду?

Я погасил всюду свет и собирался лечь спать, так и не выпив виски. Но любопытство взяло верх. Я понял, что выйду на улицу и снова сяду за руль. Спустившись в гараж, я вывел машину и поехал к Фрогнер-парку.

Я оставил автомобиль у западных ворот парка. Вдали высились скульптуры Густава Вигелана.

Луна уже взошла, но поднявшийся ветер гнал по темному небу низкие густые облака. Я подумал невольно, что, вероятно, скоро пойдет снег.

Люси призналась мне, что ей страшно. Казалось, это должно было бы произвести известное впечатление. Но признание ее нисколько меня не тронуло. Я подумал лишь, что она истеричка. К тому же я был совершенно убежден, что Люси Лунде в обиду себя не даст.

Надпись на могильном камне — вот что поразило меня.

И сама по себе такая надпись могла заинтересовать кого угодно. Но то, что полковник Лунде, председатель Общества любителей поэзии, неверно цитировал Карла Сэндберга, — это было уже слишком!

Я пересек Фрогнер-парк и вскоре зашагал по территории, где были установлены скульптуры Вигелана. Каменные фигуры на мосту словно бы ожили. Я совершенно лишен воображения и не боюсь темноты. И все же мне стало не по себе. Что-то зловещее было в этих каменных мертвецах, словно вдруг оживших под темным зимним небом. Я слегка ускорил шаг.

Я миновал «Фонтан» и дошел до «Монолита». Он возвышался как гигантское древо, предназначенное подпирать небосвод.

Кладбищенские ворота оказались запертыми. Но это было неважно, я без труда перелез через них. Спрыгнув по ту сторону ограды, я зашагал по дорожке.

Я знал, где могила фру Лунде. Два года назад я был на похоронах и хорошо запомнил высокое надгробие из белого камня и перед ним — на траве — мраморного голубя.

Казалось, белый камень притягивал к себе мерцающий лунный свет: он весь излучал серебристое сияние. Но у подножия камня лежал какой-то темный предмет. Сначала мне показалось, будто это пустой серый бумажный мешок — такие иной раз сдувает ветром с грузовиков. Я подошел ближе.

И тут я увидел, что это человек.

В детстве я нипочем бы не поверил, что в жилах старой чудаковатой сестрицы полковника Лунде течет хотя бы одна капля крови. Но я ошибался. Кровь у нее была: белый голубь был весь залит ею так, что в темноте казалось, будто он вытесан из черного мрамора.

Пошел снег. Он падал крупными, рыхлыми, влажными хлопьями, словно кто-то сыпал его из мешка.

Снежные хлопья, коснувшись тщедушного тельца фрёкен Лунде, сразу же таяли. Она лежала, скрючившись, у самого надгробия — кто-то, видно, с невероятной силой толкнул ее на него.

Снежные хлопья сразу же таяли на залитом кровью мраморном голубе.

Но на земле уже образовался белый покров, И в то самое мгновение—быть может, какую-то долю секунды, когда я увидел маленькую фрёкен Лунде, кровь и пелену снега на земле, — я успел заметить еще кое-что. Перед надгробием были ясно видны на земле следы чьих-то ног. Крупные влажные хлопья снега быстро засыпали эти следы, но я по-прежнему четко их различал. Отпечатки маленьких ботинок и ботинок побольше. Следы кружили на месте, то сходясь, то отдаляясь друг от друга, и со всей очевидностью свидетельствовали об одном. О борьбе, которая здесь разыгралась.

И в ту же долю секунды, когда я застыл в январской мгле у высокого надгробия на кладбище Вэстре, мой взгляд выхватил надпись на камне: «Травой ничто не скрыто».

Я осторожно перевернул фрёкен Лунде — так, чтобы увидеть ее лицо.

Кровь шла из раны на голове — лоб у сестры полковника был рассечен от брови до волос. Кровь продолжала сочиться, но, видно, совсем недавно била струей.

Взяв фрёкен Лунде за запястье, я стал нащупывать пульс. Рука у нее была холодная как лед, и от страха у меня сжалось сердце. Отыскав наконец ее пульс, я ощутил слабое биение.

Я осторожно приподнял ее. Она была такая легонькая, будто и не человек вовсе, Странная маленькая фрёкен Лунде. Я знал, что нельзя терять ни секунды, И вдруг я увидел сумку для рукоделия, в которую она положила книги, — сумка была наполовину скрыта надгробием. Я заметил ее уже после того, как взял фрёкен Лунде на руки. Я не стал поднимать сумку. Надо было спешить.

Для того чтобы снова перелезть через запертые ворота, мне пришлось перекинуть фрёкен Лунде через плечо. Не очень-то подобающая поза для дамы, но выбора у меня не было. Затем я снова взял ее на руки.

В лицо мне летел мокрый снег, а я спешил со всех ног мимо скульптур Вигелана к улице Киркевай. Никто не встретился мне на пути. В эту мерзкую погоду улица Киркевай тоже была пуста. Крышу моего синего «фольксвагена» устлали снежные хлопья — теперь уже не такие влажные и рыхлые. Ветер утих, луна скрылась за облаками, и валила снежная крупа — белая, холодная, плотная.

«Отпереть мою собственную машину и уложить фрёкен Лунде на заднее сиденье? Это неприлично, — подумал я. — Я должен держать ее на руках и оберегать ее».

Мне повезло. Со стороны Майорстюэн показалось пустое такси. Я вышел на середину улицы, и такси тотчас же остановилось.

Шофер был совсем молодой, видимо, студент, решивший подработать во время рождественских каникул. Он выскочил из машины и распахнул заднюю дверцу0 Я пригнулся и влез в машину с фрёкен Лунде на руках Она не шевелилась, и я не мог понять, дышит она или нет. У меня было такое чувство, словно я держу на коленях ребенка.

Молоденький шофер сел за руль.

— В пункт «скорой помощи»? — спросил он, глядя на меня в зеркальце.

— В Уллеволскую больницу, — сказал я.

— Хорошо. Она умерла?

— Нет. Но нельзя терять ни секунды.

Он рванул машину с такой силой, что задние колеса забуксовали на скользком как мыло асфальте, Шофер сбавил газ. Затем — в нарушение правил уличного движения — он переехал через трамвайные рельсы, свернул прямо на Киркевай и повел машину по направлению к Майорстюэн.

— Есть у тебя радио? — спросил я.

— Есть.

— Можешь связаться с полицией?

— С полицией?

— Будь добр, делай то, что я тебе говорю.

— Хорошо. Я сейчас вызову нашу центральную, а она известит полицию. Что передать?

Он снова взглянул на меня в зеркальце. Мы остановились на перекрестке у Майорстюэн: он ждал зеленого света.

— Попроси полицию вызвать инспектора Карла-Юргена Халла и доктора Кристиана Бакке. Пусть немедленно явятся в третье терапевтическое отделение Уллеволской больницы. Скажи, что дело спешное. И что вызывает их доцент Бакке.

Он снова включил мотор. Затем нажал какую-то кнопку.

— Такси № 5022 следует в Уллеволскую больницу, третье терапевтическое отделение. Попросите полицейского инспектора Карла-Юргена Халла и доктора Кристиана Бакке немедленно явиться туда. Просьбу передал доцент Бакке.

У него была поразительная память. «Наверно, студент-филолог», — подумал я.

— Как по-твоему, сколько времени им потребуется, чтобы добраться туда? — спросил я.

— Это зависит от их расторопности.

Разумеется, он был совершенно прав.


Мне пришлось повздорить с ночной сестрой в третьем терапевтическом: она требовала, чтобы я предъявил направление с пункта «скорой помощи». Все это время я стоял, держа на руках фрёкен Лунде.

И тут пришел мой брат Кристиан.

— Можете пропустить их, сестра, — сказал он.

Мы вошли в дверь, на которой висела табличка с надписью: «Заведующий отделением». Я осторожно уложил фрёкен Лунде на кушетку.

Брат достал из письменного стола стетоскоп. Расстегнув старомодное манто и странного покроя блузку на маленькой фрёкен Лунде, он стал слушать ее сердце.

В этот момент вошел Карл-Юрген.

— Я поругался с ночной сестрой, — сказал он. — Мне пришлось предъявить документы. Что случилось?

— Этого я пока еще не знаю, — сказал Кристиан. — Позови сюда ночную сестру!

Карл-Юрген вышел из кабинета.

— Кристиан, она умирает?

— Не думаю. Но она очень слаба.

В дверях показалась ночная сестра вместе с Карлом-Юргеном.

— Помогите мне, сестра.

Та не стала задавать вопросов. Осторожно приподняв фрёкен Лунде, она сняла с нее блузку. Кристиан стоял с ваткой и шприцем наготове. Он протер худенькое предплечье и сделал укол.

— Что ты ей впрыснул, Кристиан?

— Адреналин. Он стимулирует сердечную деятельность.

Мы стали ждать.

Кристиан стоял, не отнимая руки от тоненького запястья. Затем он снова достал стетоскоп. Ночная сестра слегка опустила изголовье, и голова маленькой фрёкен Лунде откинулась назад.

— Сестра, на вынос!

Я содрогнулся. Вынос… тела? Но я не смел ни о чем спрашивать. Сестра вернулась почти мгновенно с носилками. Кристиан осторожно переложил на них фрёкен Лунде.

— Подождите меня здесь. Я должен доставить ее в хирургическое отделение. Надо обработать ее лоб.

Я по-прежнему не решался ни о чем спрашивать. Карл-Юрген тоже не произнес ни слова. Кристиан, ночная сестра и носилки с фрёкен Лунде исчезли за дверью. Только тогда Карл-Юрген встрепенулся.

— Что случилось, Мартин? Зачем ты меня вызвал? И кто эта маленькая дама?

В голове у меня была какая-то странная пустота. Но все же, как мог, я рассказал ему о странном обеде, на котором мне пришлось побывать сегодня.

— И потом ты пошел на кладбище Вэстре?

Тогда я рассказал ему о надписи, высеченной на надгробном камне. Но Карл-Юрген нисколько не удивился. Он и прежде был равнодушен к поэзии.

— Стало быть, вот зачем ты пошел на кладбище, Мартин. Чтобы увидеть эту надпись. Так поздно?

— Надпись — это и есть самое важное, Карл-Юрген.

— Настолько важное, что ты не мог потерпеть до завтра?

У меня не было ни времени, ни сил объяснять ему, какая зловещая атмосфера царила во время обеда в том мрачном доме на Холменколлосене.

— Да, Карл-Юрген, настолько. Ты же сам теперь видишь, что это было очень важно.

— Как ты проник на кладбище?

— Я перелез через ограду там, где начинается территория со скульптурами Вигелана.

— Ворота были заперты?

— Да.

— И ты нашел ее у могилы? Она споткнулась и ударилась о камень?

— Послушай, Карл-Юрген! Она не споткнулась. У меня сейчас нет времени вдаваться в детали. Но ее сбили с ног ударом сзади или, может, с силой толкнули на камень. Она лежала, скрючившись, у надгробия… А люди не падают скрючившись.

Карл-Юрген взглянул на меня своими светлыми глазами. Глазами, которые всегда видели человека насквозь, глазами, которые всегда улавливали, что важно, а что нет. Я тоже смотрел на него в упор.

И, как всегда, глаза его не ошиблись.

Он поднялся с кушетки, подошел к письменному столу Кристиана и снял телефонную трубку. Я сидел, глядя, как он набирает номер: 42-06-15. Уголовная полиция города Осло.

Карл-Юрген продиктовал в телефонную трубку свои приказания.

Я знал: не пройдет и десяти минут, как его люди оцепят все пространство вокруг высокого камня с маленьким мраморным голубем, забрызганным кровью. Вокруг высокого камня со странной надписью: «Травой ничто не скрыто». Снова я сидел и смотрел на часы, висевшие над дверью.

Казалось, проходит целая вечность всякий раз, прежде чем секундная стрелка завершит свой круг и минутная с громким сухим щелчком перескочит на следующее деление. Карл-Юрген тоже сидел и смотрел на часы. Вопросов он мне больше не задавал.

Но я не обольщался. Я знал, что он вытянет из меня все подробности этого страшного вечера, И я был готов помогать ему всем, чем только смогу. Человек, у которого хватило жестокости ударить маленькую фрёкен Лунде, не вызывал у меня сочувствия.

Признаться, я несколько недоумевал, отчего Карл-Юрген не уходит. Казалось, он должен поспешить на кладбище Вэстре. Очевидно, он полагался на своих людей. И все же… Я хорошо знал Карла-Юргена. Настолько хорошо, что не сомневался: посчитай он нужным быть сейчас на кладбище, никакая сила в мире не могла бы его остановить, Значит, что-то другое представлялось ему более важным. И кажется, я догадывался, почему он все еще здесь.

Карл-Юрген, как и прежде, сидел на кушетке, я на стуле. Так мы сидели вдвоем и смотрели на часы. Мы уже провели в кабинете Кристиана шестнадцать минут и одиннадцать секунд.

Как раз в это время брат вернулся.

Он был в белом халате, вместе с ним в комнату ворвался приторный запах операционной. Кристиан сел за свой письменный стол. Нам ни о чем не пришлось его спрашивать. Он достаточно хорошо знал нас обоих.

— Все в порядке, — сказал он. — Она выкарабкается. Обойдется даже без переливания крови. Я зашивал порез у нее на лбу. Рана довольно большая, и пациентка потеряла много крови… Она уже пришла в себя.

И тут Карл-Юрген задал вопрос, которого я ожидал:

— Можно мне с ней поговорить?

Кристиан поднял на него глаза.

— А ты не мог бы подождать до завтра?

— Мартин думает, что кто-то ударил ее сзади.

— На затылке у нее нет никаких ранений…

— Значит, ее изо всех сил толкнули на камень. Так полагает Мартин. Ты ведь понимаешь, что тут дело серьезное?

— Да, — сказал Кристиан. — Я понимаю, что тут дело серьезное. Но я не хочу ее утомлять. Она еще слаба… Впрочем, она спрашивала о тебе, Мартин. Она во что бы то ни стало хочет поговорить с тобой. Она твердит, что это очень важно — ей надо поговорить с тобой. Но ее нельзя утомлять.

Я вскочил.

— Пойдем вместе! — сказал Карл-Юрген.

— Хорошо, — сказал Кристиан. — Я сам прослежу за тем, чтобы вы у нее не засиживались. А командую здесь я.


Она лежала в больничной палате, прикрытая одеялом, аккуратно заправленным под матрас, с забинтованной головой: ее почти не было видно. На какой-то миг мне даже показалось, будто койка пуста.

И тут я увидел ее лицо. Оно было гладкое, без единой морщинки и удивительно моложавое. Я подумал, что ведь я, в сущности, даже не знаю, сколько ей лет.

Она смотрела на меня в упор. В глазах ее был такой призыв, такая мольба, что я сразу же подошел к ней. Я даже забыл о своих спутниках.

— Доцент Бакке…

Мне пришлось наклониться, чтобы расслышать ее слова.

— Я, я хочу вас поблагодарить за… за… я хочу вас поблагодарить за… за вашу любезность…

Любезность? Что ж, она получила старомодное воспитание.

— …Ваш брат сказал, что вы помогли мне… я упала… мне неловко, что я причинила столько хлопот…

Я никогда еще не слышал, чтобы маленькая фрёкен Лунде произнесла так много слов за один раз. И слова были такие старомодные, что я едва не ответил: «Это я должен благодарить за доставленное удовольствие». Но я вовремя спохватился.

— А это кто? — вдруг спросила она.

— Это Карл-Юрген Халл, — сказал я. — Старый друг Кристиана и мой.

Она приподнялась на постели.

— Он из полиции?

И, словно поняв, что сказала лишнее, фрёкен Лунде залилась краской.

— Почему вы решили, что я из полиции, фрёкен Лунде? — спросил Карл-Юрген.

Она не ответила. Она лишь снова посмотрела на меня — с той же беспомощной мольбой в глазах.

— Я пришел сюда, чтобы помочь вам, фрёкен Лунде, — сказал Карл-Юрген. — Я задам вам только один вопрос.

Кристиан настороженно пошевельнулся. Сестра подошла к больной.

— Фрекен Лунде, вы не заметили, следовал ли кто-нибудь за вами, когда вы сегодня вечером шли на кладбище?

На маленьком личике под белой повязкой появилось выражение безграничного страха, Она резко выпрямилась на своей койке. Ночная сестра обняла ее за плечи.

— Никто за мной не следовал, — сказала она. — Никто… я была одна… я споткнулась и упала. Честное слово… я споткнулась и упа…

Ночная сестра помогла ей опуститься на подушку. В этом детском обороте «честное слово» было что-то бесконечно патетическое. И почему-то она все время обращалась ко мне, хотя отвечала на вопросы другого.

— Я хочу домой, доцент Банке. Сейчас же домой!

Кристиан взял ее за запястье.

— Может быть, завтра, фрёкен Лунде. Может быть, через несколько дней. Прежде всего вам необходим полный покой. Сейчас все отсюда уйдут. Сестра — ее подменит на дежурстве другая — останется с вами на всю ночь, Вы можете быть совершенно спокойны. Мы дадим вам снотворное.

— Нет… нет… не хочу я никакого снотворного… я засну сама… Дайте мне мои книги… я только немножко почитаю… мои книги… мою сумку с книгами… доцент Банке, будьте так добры.

В ее голосе звучали истерические нотки. Она даже порывалась вскочить с постели. Но было так легко, чересчур легко ее удержать.

— Сестра, — только и сказал Кристиан.

И с поистине телепатическим чутьем, которое, возможно, было лишь плодом их многолетнего сотрудничества, суровая ночная сестра мгновенно поняла, чего хотел мой брат. Она протянула ему шприц. На этот раз я знал, что в нем не адреналин. И знал, что инъекция необходима. Но все равно мне это было неприятно. Мне всегда неприятно, когда человек настолько теряет над собой власть, что с ним приходится обращаться, как с невменяемым. Мне не хотелось смотреть на это — я отвернулся и взглянул на Карла-Юргена. Но он не шелохнулся. Он стоял, наблюдая за фрёкен Лунде.

— Теперь вы заснете, — сказал Кристиан. — Через минутку вы заснете. И вам будет хорошо и покойно.

Снова щелкнула минутная стрелка.

— Я упала… — прошептала фрёкен Лунде, — я споткнулась… будьте так добры… дайте… мне… мои… книги…


Выйдя в коридор, мы увидели, что у двери стоит рыжий детина средних лет в сером костюме. На лице у него было негодование.

— Мне пришлось предъявить документы! — сказал он.

Карл-Юрген улыбнулся.

— Мне тоже.

— Ну и ну! — сказал рыжий.

— Сержант полиции Эвьен, — представил его Карл-Юрген. — Он будет сидеть у этой двери всю ночь.

— Это еще зачем? — удивился Кристиан.

— Всю ночь, Эвьен. И не пропускайте никого. Никого, кроме меня или доктора Бакке, смотрите, вот доктор Бакке!

Сержант Эвьен пододвинул к двери стул и сел. Я знал: никто теперь не пройдет к маленькой фрёкен Лунде, разве что через труп самого сержанта. А глядя на него, трудно было поверить, что он способен стать трупом.

Вот тут меня впервые охватил страх. До этой минуты все было нереально, абсурдно, лишено всякого смысла. Но сержант полиции Эвьен олицетворял собой весьма весомую реальность, и его появление вселило в меня страх. Я словно вдруг осознал все, что мне довелось пережить в этот вечер.

— Ты думаешь, ей угрожает какая-нибудь опасность? — спросил я.

— Ничего я не думаю, — ответил Карл-Юрген. — Просто я выполняю свой долг. И сейчас мой долг состоит в том, чтобы не спускать с нее глаз. Мартин, не откажи в любезности заехать в полицию и дать показания. Прощай, Кристиан! И ты, Мартин! Я спешу: еду на кладбище Вэстре.


Кристиан сидел и ждал, пока я давал показания в полиции. Потом он отвез меня домой на Хавсфьордсгате.

Снег сыпал не переставая… Мы оба молчали.

Поднявшись на лифте, я вошел к себе в квартиру. И сразу же лег в постель. Но заснуть не мог. Я лежал и глядел через окно в темную январскую ночь. А снег все сыпал и сыпал.

В ушах у меня все еще звучали обрывки услышанных за день фраз. «…Он ходит на могилу своей жены… я только схожу за книгами… сделай книксен и ступай на кухню… никто за мной не шел… я споткнулась и упала…»

Я пытался закрыть глаза. Но это не помогло, передо мной все время мелькали какие-то образы. То я видел Люси, комкавшую носовой платок, то темную челку Виктории, то суровое лицо полковника Лунде, то сумку для рукоделия маленькой фрёкен Лунде.

Сумка для рукоделия.

Пойми я тогда ее роль — как я понял это впоследствии, — я мог бы предотвратить следующее покушение. Но тогда я ничего еще не понимал. Сумка с книгами маленькой фрёкен Лунде казалась чем-то обыденным и естественным в пестрой мозаике образов минувшего вечера…

На ночном столике зазвонил телефон.

У меня заколотилось сердце. Наверно, я никогда не привыкну к тому, что телефон временами звонит по ночам. К счастью, это случается редко, но все же случается. И всегда неспроста. Такой звонок не обязательно угроза, но всегда предостережение. Значит, произошло что-то необычное.

— Это Карл-Юрген. Я тебя разбудил, Мартин?

— Нет. Я не могу уснуть.

— Мартин, слушай меня внимательно. Ты сказал, что фрёкен Лунде, отправляясь на собрание Общества любителей поэзии, взяла с собой сумку для рукоделия?

— Да, — ответил я, взглянув на часы. Была половина второго, и за окном в ночной мгле по-прежнему, не переставая, шел снег. — Точнее, это не сумка для рукоделия, просто я ее так называю. Знаешь, такой матерчатый мешочек, который завязывается двумя шнурками. У моей бабушки…

— Знаю, — сказал Карл-Юрген, — У меня ведь тоже были бабушки.

— Фрёкен Лунде не держала в ней рукоделия, — пояснил я. — У нее там были книги. Я уже тебе говорил. И сумка лежала у самого надгробия. Просто я тогда не мог наклониться и поднять ее…

Короткая пауза. Потом Карл-Юрген сказал:?

— Я ее не нашел.

— Не может быть, — возразил я, — ведь она лежала у самого надгробия…

— Ее там не было. Спокойной ночи, Мартин.

— Спокойной ночи, — сказал я.


Судя по всему, для кого-то сумочка фрёкен Лунде имела большое значение — настолько большое, что этот неизвестный «кто-то» примчался к могиле на кладбище Вэстре и взял сумку уже после того, как я унес на руках фрёкен Лунде, и до того, как спустя какие-нибудь полчаса туда явилась уголовная полиция.


Я складывал в учительской книги, когда вошел секретарь директора и сказал, что меня просят к телефону, Меня всегда раздражают люди, которые звонят в кабинет директора: в учительской ведь тоже есть телефон, и всякий, кто желает поговорить с кем-либо из преподавателей, мог бы им воспользоваться.

Этим «всяким» на сей раз оказался полковник Лунде.

— Мне надо поговорить с вами, доцент Бакке. Приезжайте сейчас же. («Рота, шагом марш!»)

— Не могу: я очень занят, — сказал я, и мой раздраженный тон вполне соответствовал моим ощущениям. В конце концов я же не рядовой, а он не мой начальник.

— Это еще что?.. — начал было он. Потом замолчал. Видимо, до полковника Лунде тоже дошло, что я не его солдат.

— Извините, — сказал он. — Но это очень важно. Не будете ли вы так любезны приехать ко мне?

— А не могли бы вы приехать сюда, полковник Лунде?

— Нет… я… я хотел бы поговорить с вами наедине. Это очень важно, как я уже сказал. Мне… мне страшно.

На протяжении всего лишь одних суток вот уже второй член семейства Лунде говорит, что ему страшно.

А я, дурак эдакий, никогда не умел оставаться равнодушным к человеческому страху. Правда, не столько из сострадания, сколько из любопытства. Пожалуй, это не самый благородный мотив. Да и к тому же из-за этого моего любопытства я вечно попадал в переделки. И теперь, разумеется, меня ждало то же самое и, как всегда, ничего нельзя было предвидеть заранее.


Мне понадобилось всего лишь полчаса, чтобы доехать от школы Брискебю до мрачного дома полковника Лунде на Холменколлосене.

В центре города на мокрых улицах таял грязный снег. Но от Сместада я ехал по твердому белому насту.

Полковник Лунде сам отпер мне дверь. Он провел меня в библиотеку.

— Садитесь! — сказал он.

«Вольно». Я сел.

Он стоял и смотрел на меня. И я вдруг заметил, что этот сухой подтянутый вояка утратил прежнюю самоуверенность. Что ж, неудивительно.

В его библиотеке пахло пылью. Я люблю этот запах. В библиотеке должно пахнуть пылью. Это значит, что книгами пользуются: снимают с полок, а потом ставят на место.

— Ночью здесь была полиция. Полицейские забрали наши ботинки, — сказал он. — Моей жене и дочери пришлось дать показания. Мне самому тоже пришлось дать показания.

Было видно, что он возмущен.

— Таков порядок, полковник Лунде. Особенно в случаях, когда кто-то пытался совершить убийство.

— Совершить убийство?..

Он был растерян. Рота уже не выполняла его приказов с прежней военной четкостью. А тут еще рапорт, не предусмотренный уставом.

— Не хотите ли стаканчик портвейна, доцент Бакке?

— Нет, спасибо. Я по утрам не пью.

— Да, но ведь…

Вид у него становился все более растерянный. И все менее молодцеватый. Он сел.

— Доцент Бакке, вы заговорили об убийстве. Я не в силах этому поверить. Не могу себе представить, чтобы кто-то хотел убить Марту Лунде.

Марта. Я никогда не знал ее имени. Но оно ей очень подходит. Марта.

Он шагнул к буфету и достал оттуда графин с портвейном, Это был старинный хрустальный графин — такой же стоял в шкафу у моего деда. Поразительно, сколько раз за последние сутки мне довелось вспомнить бабушку и деда.

— Надеюсь, вы разрешите мне…

Он и в самом деле спрашивает у меня разрешения.

— Разумеется, — сказал я.

Он налил себе рюмку к отпил глоток. Маленький глоток, который он потом долго смаковал.

— Возможно, вы удивлены, что я попросил вас приехать, доцент Бакке?

— Нет, — сказал я. — Ведь это же я обнаружил фрёкен Лунде. Но вы сказали, что вам страшно. При обычных обстоятельствах я, признаться, не поверил бы, что вы способны испытывать страх, но сейчас я вижу, вы в самом деле испуганы.

— Это не то, что вы думаете, — сказал он.

Во мне шевельнулось любопытство. Я не знал, что на его взгляд, я должен был думать.

— Речь идет о моей дочери… — сказал он.

Это было так неожиданно, что я совершенно машинально сделал то, что делают все курильщики. Я потянулся за сигаретами. Они были у меня в кармане пиджака.

— Разрешите закурить?

— Пожалуйста.

Я зажег сигарету. Полковник пододвинул мне оловянную пепельницу с розочками вдоль краев.

— Моя дочь была очень привязана к своей тете… она ее очень любила…

— «Была», полковник Лунде? Неужели с юной фрёкен Лунде что-нибудь случилось этой ночью?

На какой-то миг он утерял нить разговора. Но тут же снова ее нашел:

— Нет. Я хотел сказать… моя дочь очень привязана к своей тете. Моя дочь, что называется, трудный ребенок. Она всей душой любила свою мать. И очень тяжело пережила ее смерть… это можно понять. Она… она очень не хотела, чтобы я вступил в брак с моей… с моей нынешней женой…

— Это ведь тоже можно понять, не правда ли, полковник Лунде?

— Да, конечно.

— Чего же вы боитесь?

Он отпил глоток из своего стакана. Затем посмотрел на меня. Он явно прикидывал, в какой мере он может положиться на своего новобранца.

— Виктория относилась к моей нынешней жене с такой неприязнью, что я отправил ее учиться в Англию. Она очень способная девочка. Но она не желала заниматься. Совсем не желала. Она сдала лишь экзамены за неполную среднюю школу, но это же так мало! Во всяком случае, в наши дни. Вот с какой просьбой я хочу к вам обратиться, доцент Бакке. Не согласились ли бы вы поселиться у нас и заниматься с Викторией, подготовить ее к экзамену на аттестат зрелости?

Аттестат зрелости? Что ж, аттестат — вещь полезная. И Виктории он не помешал бы. Совсем напротив. И все же я отчетливо понимал: если даже полковник Лунде и не лгал мне в глаза, то пока еще он пребывал на весьма дальних подступах к истине. К истинной причине, побудившей его сделать мне подобное предложение.

— Я не берусь за работу такого рода, — сказал я, — Да и к тому же держать у себя в доме доцента в качестве гувернантки обошлось бы вам слишком дорого.

Я намеренно вел себя как барышник.

Не нравился мне этот полковник Лунде. Правда, я жалел его, как жалел бы любого другого человека, попавшего в беду.

— Я буду платить столько, сколько вы скажете. Я согласен платить вам большие деньги.

— Что значит «большие»? — спросил я. Должен признаться, что мне все же было немного стыдно.

— Пятьсот крон в месяц, — сказал он. — Плюс довольствие и жилье. Да. Потому что очень важно, чтобы вы жили здесь.

Пятьсот крон. Тут я вдруг впервые по-настоящему пожалел полковника Лунде. До такой степени он был несносен и невыносимо старомоден — истинный представитель уходящего поколения.

— Я буду с вами откровенен, доцент Бакке…

Я понял, что меня с места в карьер произвели в сержанты.

— Вы ведь были замешаны в истории с убийством, не так ли?

Меня снова охватило раздражение — как накануне, когда Люси задала мне тот же самый вопрос. Я ничего не ответил.

— Я буду с вами совершенно откровенен, доцент Бакке. И надеюсь, то, что я скажу, останется между нами. Я больше не хочу иметь дело с полицией. То, что вы будете готовить Викторию к экзаменам и для этого поселитесь здесь, это… это официальная версия. Истинная же причина, по которой я прошу вас жить у меня, такова: я хочу, чтобы вы присматривали за моей дочерью. Виктория тревожит меня.

Навряд ли полковник Лунде разбирался в людях.

Однако он весьма искусно соблазнил меня приманкой, против которой я не мог устоять. Приманкой, которая возбудила мое проклятое любопытство, Мне следовало бы родиться во времена рыцарства, тогда я с утра до вечера разъезжал бы на белом коне, охраняя девиц от разных неведомых опасностей.

Но тут было не только любопытство. Ведь я собственными глазами минувшим вечером видел маленькую фрёкен Лунде и знал, что с ней пытались сделать. И мне нравилась Виктория с ее темной челкой над умным худеньким личиком — тоненькая, дурно одетая и невзлюбившая свою мачеху Виктория. Девушка, которой можно было приказать сделать книксен и идти мыть посуду.

Была еще одна причина — более веская, чем мое врожденное любопытство. Дело в том, что я вдруг поверил в искренность полковника Лунде, И мне было не по себе от мысли, что Виктории угрожает опасность.

Даже очень не по себе.

— Я принимаю ваше предложение, — сказал я — Мне полагается в школе полугодовой отпуск. Но сначала мне надо уладить кое-какие дела. После этого я могу приступить к своим обязанностям, Когда мне явиться?

Темные глаза на сухом смуглом лице были устремлены прямо на меня. Я пытался прочесть, что в них было написано. И я не мог прочесть ничего, кроме облегчения.

— Приходите сегодня вечером, доцент Бакке.

Меня произвели в адъютанты.

Было не больше десяти часов утра.

Я сидел у себя в комнате. Передо мной на письменном столе лежала телефонная книга.

Я должен был найти каменотеса. Того самого каменотеса, который высек надпись на надгробии Виктории Лунде.

Телефонная книга была раскрыта на списке учреждений и фирм, и я изучал графу «Каменоломни, каменотесы—шлифовка и экспорт камня». В подзаголовке указывалось: «Смотри также: Надгробные памятники». Я был уверен, что я на правильном пути. Люси сказала: звонил каменотес. А раз так, его фамилия должна значиться в этом списке.

Я был в цейтноте. Ведь я отлично знал, что предпримет уголовная полиция города Осло. Она предпримет в точности то же самое: начнет искать каменотеса. Но уголовная полиция будет действовать дотошно, педантично, а я — нет.

Я не знал, скольких людей Карл-Юрген Халл отрядил для этой работы, я мог только предполагать. Два человека — быть может, три. Я надеялся, что не больше двух. Тогда они поделят соответствующую графу в телефонной книге на две части — точно посередине, — и каждый станет прочесывать свой список.

Я отнюдь не ставил под сомнение работу уголовной полиции города Осло. Просто мне ужасно хотелось первым достичь цели. И я знал: если я первым найду таинственного каменотеса, то я добьюсь от него большего, чем полиция. Едва ли у этого каменотеса совесть вполне чиста, и если к нему явится человек, который начнет размахивать перед его носом полицейским удостоверением, это вряд ли поможет делу. Ясно, что я буду в выигрыше, если только мне удастся найти каменотеса достаточно быстро.

Я решил действовать по методу исключения и вооружился шариковой ручкой. Сначала я вычеркнул из списка все крупные фирмы. Человек, которого я искал, вряд ли работал в крупной фирме. Я вычеркнул «Акционерное общество по добыче мрамора и сланца». За ним — «Ателье каменных изваяний при Норвежском союзе скульпторов». Несчастные телефонистки! Подумать только: им сотни раз приходится произносить все это скороговоркой!..

В полиции любят систему: первый сотрудник начнет с первой буквы алфавита. Точнее, с фирмы «Акварситт», Акерсгатен, 20. А второй, очевидно, с «Обелисков и Монументов» в Грефсене.

Я выискал три фамилии с адресами, которые показались мне подходящими. Точнее говоря, отвечающими моим собственным предположениям. Взяв еще одну шариковую ручку, я красной чертой подчеркнул все три фамилии. Затем, прихватив с собой телефонную книгу, я спустился вниз и сел в машину, а книгу в раскрытом виде положил рядом с собой.

С первыми двумя адресами мне не повезло. В обоих случаях я использовал прием игры в покер, который заключается в том, что вы притворяетесь, будто знаете то, что в действительности вам неизвестно. То есть я заготовил единственный вопрос и выпалил его сразу, без предисловий. Два первых каменотеса посмотрели на меня так, словно я спятил. Я оставил их в этом заблуждении: мне некогда было что-либо объяснять.

Я взглянул на третий — и последний — адрес в моем списке. Т. Кнутсен, каменотес, Корстадсгате. Это было похоже на строчку из букваря: Кнутсен, Каменотес, Корстадсгате — все три слова на букву К. Если и Кнутсен окажется не тем, кого я ищу, мне придется снова рыться в телефонной книге. Я был уже близок к отчаянию.


Маленькая мастерская Т. Кнутсена находилась неподалеку от Майорстюэн, зажатая между авторемонтной мастерской, магазином садоводства и бензозаправочной станцией. На небольшой площадке перед мастерской стояли образцы надгробных камней. Я вдруг подумал, что в последнее время прогулки среди надгробий вошли у меня в привычку.

Я постучал в дверь и вошел.

В маленькой мастерской царил полумрак. Свет единственной лампы был направлен на камень, над которым мастер работал.

— Чем могу служить? — подняв голову, спросил Кнутсен.

Он был еще совсем молод, с близорукими глазами, глядевшими из-за толстых стекол очков, со следами глубокой усталости на юном лице. Видимо, не так-то легко было конкурировать с «Ателье каменных изваяний при Норвежском союзе скульпторов».

В третий раз за последние полчаса я задал провокационный вопрос:

— Сколько вы получили за надпись на могиле фру Виктории Лунде?

Я нашел того, кого искал.

Каменотес стал еще бледнее. Он снял очки и взглянул на меня с неподдельным страхом.

— Я ничего дурного не сделал…

— Конечно, нет, — сказал я. — Я и не говорю, будто вы сделали что-то дурное. Я просто спрашиваю, сколько вы получили.

Вы из полиции? — спросил он.

— Нет. Но полиция следует за мной по пятам. Возможно, она считает, что вы в чем-то провинились, сказать не берусь. Но теперь вы по крайней мере знаете, чего вам ждать. И можете заранее продумать свой ответ.

Он сидел, не отрывая взгляда от резца. Я смотрел на его руки. Они были сильные, но тонкие и изящные и, казалось, мало подходили для ремесла, которое он избрал.

— Не угодно ли сесть? — сказал он.

Я оглянулся в поисках стула. Но в мастерской были только надгробия, Я сел на ближайшее из них.

— Что же мне сказать полиции? — спросил он.

Я достал сигареты и предложил ему закурить. Он взял одну своей изящной рукой. Я тоже взял сигарету и поднес ему зажигалку, потом закурил сам.

— Говорите что хотите, Это дело полиции — добиться от вас правды. Я только хочу, чтобы вы знали: вы не обязаны сообщать факты, которые могут быть использованы против вас.

Он вздохнул с облегчением.

— А вы? Вы-то какое отношение имеете к этому делу?

— Сам не знаю, — сказал я, — Но вчера вечером чуть не убили мою знакомую — маленькую пожилую даму. Нашел ее я — она лежала у надгробного камня на могиле фру Виктории Лунде.

Сигарета задрожала в его руке.

— Я никакого отношения…

— Разумеется, нет, — сказал я. — У меня и в мыслях такого не было. Но нравится вам, когда покушаются на жизнь маленькой пожилой дамы?

Он не ответил.

— Так сколько вы получили?

Он молчал Сигарета по-прежнему дрожала в его руке.

— Я вам друг, — сказал я. — Смотрите, вот мои водительские права. Мартин Бакке, кандидат филологических наук. В полиции я не служу.

Он взглянул на мои водительские права. Потом перевел взгляд на меня, словно хотел сравнить фотографию на удостоверении с лицом, которое видел перед собой.

— Мне обещали тысячу крон, — сказал он.

— Не много ли это?

— Еще бы! Очень много. Даже слишком. Именно поэтому я и взялся за эту работу. Она была мне не по душе, но я все равно взялся. В нашем деле трудно получить выгодный заказ. А мне дозарезу нужны были деньги…

Тысяча крон. Сумму теперь я узнал. Но не этот вопрос был главным. Я просто задал его только для того, чтобы как-то пробить защитную броню собеседника. Вопрос этот был всего-навсего вступлением. Теперь я ждал лишь подходящего момента, чтобы задать ему следующий — действительно важный — вопрос.

Некоторое время мы курили, ничем не нарушая тишины. Свет лампы падал прямо на камень, на котором он высекал надпись. Он уже высек три буквы: К р и.

— Что это будет, «Кристиан»? — спросил я.

— Нет. «Кристоффер».

Мне надо было торопиться; еще немного, и помощник Карла-Юргена отыщет фамилию «Т. Кнутсен» в телефонной книге. Я должен был поскорее задать самый главный вопрос. И надеялся, что он не слишком испугает собеседника.

— Кто заказал вам эту надпись? — спросил я.

Он следил за бледно-голубой спиралью дымка, поднимавшегося к яркому огню лампы.

— «Травой ничто не скрыто». Я подумал, что надпись странная. Но поэтичная в своем роде.

Он был совершенно спокоен.

— Кто вам ее заказал?

Он посмотрел на меня в упор.

— Не знаю.

Я не верил собственным ушам.

— Вы не знаете?

— Не знаю. Мне позвонили по телефону. Чей-то голое спросил, не могу ли я высечь на камне надпись: мне сразу же заплатят пятьсот крон. Я сказал, что могу. И получил пятьсот крон. Они пришли по почте… Наличными… пять бумажек по сто крон… в обыкновенном конверте. Еще пятьсот крон я должен был получить после выполнения заказа. Но остальную сумму мне так и не заплатили.

Я ничего не понимал.

— Неужели вы взялись высечь надпись на могильном камне, не удостоверившись в том, что ее действительно заказали родственники усопшей? — спросил я. — Ведь все это могло оказаться просто жестокой шуткой?

— То же самое подумал и я. Я сразу же это подумал. Тем более что надпись была такая… такая странная. И я спросил, с кем я имею честь говорить.

Я не смел верить своей удаче. От любопытства у меня даже зашевелились волосы на затылке.

— И с кем же вы говорили?

— Голос ответил… «Говорит супруга полковника Лунде, мой номер телефона: 32-70-09. Можете позвонить после того, как сверитесь с телефонной книгой». Я заглянул в телефонную книгу и нашел там: полковник Лунде, Холменколлосен. И номер телефона был 32-70-09. Я позвонил и услышал тот же голос.

— Голос госпожи Лунде?

Какое-то время он сидел молча. Я словно утратил ощущение времени.

— Странно, — проговорил он наконец. — Очень странно. Но я не могу вспомнить как именно сказал голос: «Говорят по поручению полковника Лунде» или «Говорит супруга полковника Лунде».

— А ведь это очень важно, — сказал я.

Я не мог ему объяснить, насколько это важно. Но я был убежден, что именно тот, кто заказал надпись, совершил впоследствии покушение на маленькую фрёкен Лунде, изо всех сил толкнув ее на могильный камень. И все время я ощущал в нашем разговоре какую-то странность. Словно в нем все время присутствовало что-то неизвестное. И вдруг меня осенило.

— Вы все повторяете: «голос», — сказал я. — Что это значит?

— И меня это тоже озадачило… Я жалею теперь, что взялся за эту работу… но мне очень нужны были деньги… Вы хотите знать, почему я говорю «голос»… Можно еще сигарету?

Я протянул ему всю пачку. Появись в эту минуту помощник Карла-Юргена в сером костюме, с удостоверением полиции, я, наверное, вышвырнул бы его вон и накрепко запер бы за ним дверь.

— Я говорю «голос», потому что не знаю, кто мне звонил — мужчина или женщина. Это был странный голос… Забыть его невозможно. Это мог быть и очень высокий мужской, и очень низкий женский голос. Я не вижу за ним человека. Вот почему я говорю «голос».

Голос… Волосы на моем затылке зашевелились еще сильнее.

— Вы имеете какое-нибудь отношение к музыке? — спросил я.

Его худое юное лицо просияло. Он весь словно преобразился.

— Да, — сказал он. — Я ведь пою… то есть… больше всего на свете я хотел бы петь. Когда у меня заводятся деньги, я беру уроки в консерватории. У меня тенор. Мой учитель говорит, что я не лишен способностей. Но у меня так мало денег. Я унаследовал эту мастерскую… образования у меня нет. Все деньги, какие мне удается отложить, уходят на уроки пения.

Тут я задал ему третий важный вопрос. Вопрос, которого у меня и в мыслях не было, когда я сел в машину и отправился на розыски этого молодого худощавого усталого человека с резцом каменотеса в руках. Два других важных вопроса я уже задал: «Сколько вы получили?» и «Кто заказал вам надпись?»

Мне надо было окончательно успокоить его и только потом задать третий и самый важный вопрос.

— Ничего противозаконного вы не совершили, — сказал я. — Что вы скажете полиции — это ваше личное дело. Но лучше всего говорить правду — это ничем вам не грозит. Если я смогу вам чем-нибудь помочь, я охотно это сделаю. Но сейчас главное вот что: готовы ли вы помочь мне? Мне и полиции. Если да, то скажите мне только одно: смогли бы вы опознать «голос»?

Он посмотрел мне в глаза.

— Если вам это будет нужно, смогу. Когда и где вам будет угодно.


И снова, когда я приехал, дверь мне открыл сам полковник Лунде.

В одной руке у меня был чемодан, в другой — портфель. Ящик с книгами я оставил пока в машине. Полковник Лунде повел меня через холл, где на стене красовалась голова лося, и затем вверх по лестнице на второй этаж. Лестница была необычайно широкая, и на лестничной площадке между этажами стояли два маленьких плюшевых кресла и круглый стол с каким-то цветочным горшком. Кажется, это растение называется «аспидистра». Оттуда лестница вела прямо на второй этаж, и мы оказались в длинном темном коридоре с множеством дверей. Я сосчитал их. Семь. Семь дверей. Одна из них пряталась в небольшой нише.

— Та дверь ведет на чердак, — сказал полковник Лунде. — А ваша комната здесь — стало быть, вторая слева.

Он открыл дверь и вошел в комнату. Я последовал за ним.

— Прошу, — сказал полковник Лунде.

Большая железная кровать под белым вязаным покрывалом, с желтыми медными шишками на прутьях у изголовья и в ногах. Чудовищное бюро с целой пирамидой из полок и ящиков и добротный старинный стул, которому, казалось, здесь не место. Красное плюшевое кресло. Подставка с тазом для умывания и кувшином для воды.

— Ванная против вашей комнаты, — сказал полковник Лунде, — Вы можете там мыться или принимать душ. Вода… не всегда… не круглые сутки… одинаково теплая.

— Я предпочитаю холодную, — сказал я.

И подошел к окну.

Вид из него был, прямо скажем, великолепный. Я даже на минуту забыл, где нахожусь.


Пышный снежный ковер устилал сад подо мной. Казалось, что сад где-то далеко внизу, потому что между этажами были очень большие пролеты, да и непривычно высокий фундамент, несомненно, достигал нескольких метров.

Вдали расстилался город, в сумерках он казался белесым. Я даже различал башни Ратуши — башни, которые прежде казались мне такими огромными, а сейчас походили на два смешных детских кубика, затерявшихся среди высоких домов.

Полковник Лунде стоял за моей спиной.

— Надеюсь, вам понравится здесь, доцент Бакке. Едва ли я должен давать вам какие-либо инструкции, будь то относительно работы… занятий с Викторией или… или…

— Я буду присматривать за ней, — сказал я.

— Это очень важно. Особенно сейчас, в первые дни после того, как ее тетя…

Он словно разучился договаривать предложения до конца.

— Доцент Бакке, все это останется между нами?

— На этот вопрос я уже ответил. Все останется между нами и полицией. Сотрудники полиции — знатоки своего дела. Вы можете положиться на инспектора Карла-Юргена Халла. Он сделает все, что только можно сделать.

— А ваш брат… — спросил полковник Лунде. — Он тоже в курсе дела?

— Он врач, — ответил я. — Все, что я сказал о Карле-Юргене Халле, полностью относится и к моему брату. Он умеет хранить профессиональную тайну. Кроме того, мы с ним привыкли всякое дело обдумывать вместе. Мы, что называется, дополняем друг друга.

— Понимаю. — Он задумался. — Вы будете здесь эти первые дни, доцент Бакке? Я хочу сказать, днем и ночью?

— Днем и ночью, — ответил я. — Если я понадоблюсь кому-нибудь, пусть приходит сюда. Инспектор Халл и мой брат уже звонили мне: я сказал, чтобы они приезжали сюда, мы побеседуем здесь. Вечером они приедут.

В глазах полковника мелькнул испуг.

— Еще… еще что-нибудь случилось?

— Не знаю. Ни с тем, ни с другим я не разговаривал с прошлой ночи. Но у нас еще не было времени сопоставить наши наблюдения. Мы сделаем это сегодня вечером.

— Гостиная в вашем полном… — начал полковник Лунде.

— Мы посидим здесь, — сказал я.

— Не знаю, куда запропастились моя жена и дочь: обе еще не вернулись из города. Но ужинаем мы в восемь вечера. Минута в минуту. Так что если вашему брату и инспектору Халлу будет угодно…

— Нет, благодарю вас, полковник Лунде. Мы не будем ужинать. Мы просто немного потолкуем втроем. В этой комнате.

В его взгляде все отчетливее проступала растерянность. Впервые в жизни мне довелось столкнуться с человеком, который в столь короткий срок — за какие-нибудь сутки — утратил свою самоуверенность чуть ли не до конца. Он походил на полковника, которого не позвали на заседание генерального штаба, где должен обсуждаться его собственный проект нового воинского устава.

— Я… я посижу в библиотеке. Я попыта… я посижу и почитаю…

— Благодарю вас, полковник Лунде.

Он вышел из комнаты.

Я стоял у окна и смотрел на город, расстилавшийся внизу. Сгущались сумерки, на улицах вспыхивали огни, одна жемчужная нить за другой. Световые рекламы издали напоминали крохотные мерцающие самоцветы: красные, зеленые, желтые. Стоя у окна, я пытался определить, на каких именно улицах сверкали нити жемчуга и самоцветы. Но это оказалось нелегко. Видно, надо было свыкнуться с домом и его расположением.

Интересно, долго ли я буду жить в доме полковника Лунде?

Несколько дней? Неделю? Месяц? Или еще дольше?

В саду еле слышно шелестели высокие деревья. Лохматая ветка ели мягко ударялась о стену дома рядом с моим окном.

Долго ли?

Этого я не знал, Я знал лишь, что пробуду здесь до тех пор, пока не обнаружу человека, который пытался убить маленькую фрёкен Лунде. И неожиданно меня осенила мысль: ведь тот, кто пытался это сделать, вполне способен повторить попытку. А что если на этот раз она удастся?

Я отвернулся от окна и зажег свет. Яркая лампа со стеклянным абажуром свисала прямо с середины высокого потолка. Электрический провод был укреплен в гипсовой розетке — из тех, что напоминали мне пирожные с кремом, когда я был мальчишкой. Я зажег также две другие лампы. Две затейливые медные лампы: одна на ночной тумбочке, другая на письменном столе.

Раздался стук, и на пороге появилась Люси. Закрыв за собой дверь, она вошла в комнату.

— Кто, черт подери, предложил тебе здесь поселиться, Мартин? Полиция?

Мне не нравится, когда женщины употребляют крепкие выражения.

— А с какой стати полиции предлагать мне поселиться здесь, Люси?

Она пожала плечами. Затем медленно пересекла комнату, сбросила туфли и растянулась на вязаном покрывале моей кровати.

Сброшенные туфли у кровати — это зрелище может быть очень волнующим. Смотря, правда, по тому, кому принадлежат туфли. Но Люси меня не интересовала — в туфлях или без таковых. Мне не нравилась ее томная развязность. Как это я в свое время мог в нее влюбиться? Правда, тогда мне было пятнадцать лет.

— Полиция вовсе не предлагала мне здесь «поселиться», как ты говоришь. Меня попросил об этом твой муж.

— Мой муж?..

Ее голубые глаза сверкнули. Потом она задумалась, накручивая на пальцы свой пергидрольный локон.

— Не думала я, что пострадает она… Но если так, тебе, наверное, поручили присматривать за мной. Не кажется ли тебе, что это все равно, что пустить козла в огород?

— Ты себя переоцениваешь, Люси.

В голубых глазах мелькнул ледяной блеск.

— Так за кем же ты будешь присматривать?

— Ни за кем я не буду присматривать. Я должен заниматься с Викторией. Твой муж хочет, чтобы она сдала экзамены на аттестат зрелости.

— С Викторией?.. Мне нравится Виктория. Единственное разумное существо в этом старом доме, населенном призраками.

— Значит, хорошо, что я здесь, — сказал я. — Виктория сможет сдать экзамены и получит аттестат зрелости.

Люси сползла с постели и снова надела туфли.

И снова она особым змееподобным движением изогнула спину и выпятила бедро. Весьма эффектно, если только вам нравится женщина, которая это делает.

— Моя комната в другом конце коридора, Мартин. Первая дверь направо. Заходи, если тебе что-нибудь понадобится.

Что я мог ей ответить! Она нисколько не походила на беззащитную девицу, которой грозит опасность.


Карл-Юрген сидел на старинном стуле возле бюро, Кристиан расположился удобнее — в плюшевом кресле, а сам я пристроился на краю кровати. Карл-Юрген не случайно выбрал именно это место. Он всегда садился так, чтобы держать всех в поле зрения.

— Сначала я поговорю с вами двумя, — сказал он. — А потом мы спустимся к трем остальным. Прежде всего я хотел бы узнать, зачем тебя пригласили в этот дом, Мартин.

Я все ему рассказал.

— …так что я здесь в роли гувернантки, — заключил я. — Но истинная причина вот в чем: полковник Лунде считает, что Виктории угрожает опасность.

— Какого рода опасность, Мартин?

— Понятия не имею.

— Что сказал полковник Лунде о Виктории? Я имею в виду, что он произнес — слово в слово?

— Он сказал… что же он сказал?.. Ах да, он сказал: «Виктория меня тревожит».

— Чрезвычайно интересно, — заметил Кристиан со своего плюшевого кресла. — Выбор слов весьма интересен.

Карл-Юрген зажег сигарету. Затем он снова принялся за меня.

— А всю первую половину дня, Мартин, ты потратил на поиски каменотеса?

— Да, — сказал я. — И я нашел его раньше, чем ты. Кому ты поручил это дело?

— Эвьену и Стену. Нашел его Эвьен.

— Это потому, что ему досталась вторая половина телефонного списка, — сказал я.

— Да. Но ты его опередил. Для чего ты отправился к каменотесу, Мартин?

— Для того же, для чего ты отрядил туда двух полицейских агентов. Мы исходили из одних и тех же соображений. Но я полагал чисто психологически, что у меня больше шансов на успех, чем у сержанта Эвьена. Что ему удалось узнать?

— Всю правду, как я полагаю. Тысяча крон за надпись. Каменотес не знает, кто ее ему заказал, но он проверил номер телефона. Не думаю, что он в чем-либо замешан. Впрочем, поживем — увидим.

Кристиан сидел, прислушиваясь к разговору, и курил. Вид у него был такой, словно он размышлял о чем-то совершенно постороннем.

— Но сержант Эвьен не узнал самого главного, — сказал я и почувствовал себя Шерлоком Холмсом, поучающим доктора Уотсона.

Я достал сигарету и закурил. Затем я рассказал им про «голос».

— Это чрезвычайно интересно, — сказал Кристиан. И снова погрузился в свои мысли.

Мой старший брат удивлял меня. Он проявлял несвойственную ему рассеянность и почему-то выказывал интерес к самым, казалось бы, заурядным вещам. Что ж, я готов был признать, что «голос» заслуживает внимания. Но вот то, что он нашел интересными слова полковника Лунде, никак не укладывалось у меня в голове. Кристиан сказал, что особенно интересен выбор слов. Из нас двоих филолог все-таки я, и тем не менее я воспринял эти слова полковника Лунде — «Виктория меня тревожит» — как простейшую и грамматически безупречную фразу.

— А ты что расскажешь нам, Кристиан? — спросил Карл-Юрген. — Как идут дела у фрёкен Лунде?

Кристиан отвлекся от своих загадочных размышлений. Он снова стал врачом.

— Дела идут хорошо. Поразительно, до чего эта маленькая женщина вынослива. Собственно говоря, я мог бы выписать ее уже сегодня. Но она так нервна. Надо еще день-другой подержать ее в больнице на барбитуратах… на успокоительных средствах, — пояснил он для несведущих.

Он выпрямился в своем плюшевом кресле.

— Есть тут еще и другая, чрезвычайно важная деталь. Минувшей ночью я не сказал вам об этом: ты, Карл-Юрген, торопился, да и времени у меня не было толком разобраться. Картина стала совершенно ясна. Я собственноручно зашил большой порез на лбу фрёкен Лунде, над правым глазом. В этом порезе было что-то странное. По-настоящему я осознал это только сегодня. Когда человек падает — или его толкают — на большой камень, конечно, может случиться, что края пореза будут прямые и ровные. Но обычно в таких случаях ткани вокруг пореза отекают и образуются большие кровоподтеки. А на лбу у фрёкен Лунде порез был чистый. Похоже, что этот порез — или удар — нанесен тяжелым и острым предметом еще до того, как она упала.

В комнате, которую полковник Лунде держал для своих гостей, стало вдруг совсем тихо. И только еловая ветка с неравными интервалами по-прежнему уныло билась о стену.

— Но зачем же тогда кому-то понадобилось толкнуть ее на могильный камень, — сказал я, — если этот кто-то нанес ей удар резцом?..

Не успев произнести последнее слово, я уже понял, что оплошал.

— Резцом?

Какое-то непередаваемое чувство охватило меня, словно я угодил в огромную сеть, сплетенную пауком-великаном, и эта сеть начинает медленно меня душить. Мне казалось, что я задыхаюсь.

— Ты сказал «резец». Я к тебе обращаюсь, Мартин!

И снова я потянулся за сигаретами. Закурил, чувствуя, что у меня дрожат руки. Я ляпнул что-то совершенно непростительное.

— Я… я не знаю, почему я это сказал… Карл-Юрген. Наверно, я просто переутомился… Кристиан упомянул тяжелый острый предмет… и мне вспомнился тот парень с резцом в руке. Наверно, так… по ассоциации. Очевидно, я сильно устал… А ведь ты уже готов обвинить меня…

— Я никого ни в чем не обвиняю, — раздался ледяной голос Карла-Юргена. — Но пока я не установил, кто именно пытался убить фрёкен Лунде, все, кто вчера вечером виделся с ней, находятся под подозрением.

— А члены правления Общества любителей поэзии?.. — спросил я и сам услышал, как беспомощно прозвучал мой вопрос.

— Я беседовал с ними. Их было трое. Два лирика и один автор детективных романов. Лирики уныло молчали, А автор детективов, оказывается, поглядел на часы. И это нам весьма помогло. Фрёкен Лунде покинула собрание в Даммхюсете в половине десятого. Полковник Лунде ушел двадцать минут спустя. У всех троих — стало быть, у обоих поэтов и автора детективов — непробиваемое алиби. Собрание происходило в Даммхюсете, который находится в пяти минутах ходьбы от Фрогнер-парка. Любители поэзии ушли из Даммхюсета в одиннадцать часов и вместе отправились прямо в ресторан «Блум». Там они просидели до половины первого… Так. А теперь пойдем вниз, к хозяевам.


Мы пошли вниз. Точнее, пошли Кристиан и Карл-Юрген, а я вяло поплелся за ними. Подобно тому, как на полковнике Лунде расползался по всем швам военный мундир, с меня сползала маска резвого детектива-любителя. Они сидели в гостиной, все трое. Полковник Лунде, Люси и Виктория. С полковником Лунде и Люси я уже говорил после всего, что случилось, так что меня невольно потянуло взглянуть на Викторию. Вид у нее сегодня был еще более жалкий. Она словно стала еще тоньше. Большие зеленые глаза на узком смышленом личике были заплаканы. Разумеется, Кристиан сразу это заметил. Но я боялся, что Карл-Юрген тоже это заметит и со своей профессиональной дотошностью сделает какой-нибудь нежелательный вывод. Полковник Лунде держал в руках газету, Виктория — книгу, а Люси — журнал «Все для женщин». Но сколько бы они ни успели прочитать, едва ли у них что-нибудь останется в памяти. Если Карл-Юрген — мой одноклассник, которого я знал с детства, — мог нагнать на меня такой страх, то, надо полагать, на других он нагонял страх еще больший. Между тем в поведении Карла-Юргена не было и следа грубости или жестокости. Просто он как бы олицетворял собой неумолимое и непредвзятое правосудие. В присутствии Карла-Юргена с его светлыми глазами, словно рентгеновские лучи, видящими человека насквозь, наверное, только ангел мог бы чувствовать себя безвинным. Мы сели. Точнее, сели Кристиан и я. Карл-Юрген продолжал стоять.

— Могу я воспользоваться вашим телефоном, полковник Лунде?

— Пожалуйста. Вот телефон.

Карл-Юрген снял трубку, и снова я следил за его пальцем, набиравшим номер. 42-06-15. Уголовная полиция города Осло.

Я услышал легкий щелчок — это в полиции сняли трубку.

— Соедините меня с дежурным, — сказал Карл-Юрген.

Он стал ждать. Мы все ждали.

— Говорит инспектор Карл-Юрген Халл. Пришлите сержантов Эвьена и Стена в дом полковника Лунде на Холменколлосене. Сейчас же. Благодарю.

Он сел. Откашлялся. И я уже знал, что будет дальше.

Он станет допрашивать их — одного за другим. Непонятно зачем. Ведь все трое уже дали показания минувшей ночью. Сам я тоже дал показания. Они были заслушаны, запротоколированы, зачитаны вслух и подписаны. И Карл-Юрген потом ознакомился с протоколами. Но я знал, что сейчас он начнет все сначала.

Он по очереди оглядел всех троих. На меня он тоже взглянул. Затем он вдруг заговорил бесстрастным голосом, который производил в подобных случаях особенно сильное впечатление именно своим бесстрастием.

— Когда вы давали показания прошлой ночью, вас всех спрашивали, были ли вы вчера на могиле госпожи Виктории Лунде…

У Виктории выступили на глазах слезы.

— Разве необходимо, чтобы Виктория… — начал полковник Лунде.

— Нет, — ответил Карл-Юрген. Голос его смягчился. — Виктория, если хочешь, можешь пойти к себе и лечь спать…

— Да, я хочу спать…

На этот раз полковник Лунде не приказал ей сделать книксен. Я встал было, чтобы распахнуть перед ней дверь, но Кристиан опередил меня.

Она на нас даже не взглянула, мы только слышали, как ее легкие шаги становились все тише по мере того, как она поднималась по лестнице.

Карл-Юрген возобновил прерванный разговор:

— Я позволил Виктории уйти, потому что она честно ответила на вопрос, который ей задали прошлой ночью. Ее спросили, была ли она на могиле своей матери. Она сказала, что нет, и сказала правду.

Он достал сигарету. Отвратительная манера — тянуть время, когда нервы у всех напряжены до предела. Разумеется, в ту минуту я совершенно забыл, что сам иногда поступаю точно так же. И не для того, чтобы помучить кого-то, а лишь потому, что трудно бывает начать.

— Вам, госпожа Лунде, задали тот же вопрос. И вам, полковник Лунде. Доцента Бакке спрашивать не нужно — ведь это он нашел фрёкен Лунде. Вчера ему тоже пришлось сдать свою обувь в полицию.

Он несколько раз затянулся дымком сигареты.

— Нам повезло с погодой… — сказал он. Это уже смахивало на светскую беседу. — …Был момент, когда казалось, что нам придется туго, — снег повалил не на шутку. Но мы поспели вовремя. Нам удалось снять четкие отпечатки следов у могилы госпожи Виктории Лунде раньше, чем их занесло снегом. У нас уже есть заключение лаборатории при Управлении уголовной полиции…

Я взглянул на Люси. Лицо ее стало белым как мел, она нервно теребила подол своей короткой юбки. Ей никак не удавалось спрятать колени. Руки ее дрожали.

— Я туда не ходила, — проговорила она.

— Вы с полковником оба солгали мне, — продолжал Карл-Юрген. — Вы сказали, что вчера вечером не были на могиле госпожи Лунде, а между тем вы оба там были.

Его голос звучал совершенно бесстрастно, и от этого становилось совсем жутко.

— Мы обнаружили у могилы следы, отчетливые следы четырех пар ботинок. Одна пара следов от ботинок фрёкен Лунде. Другая — от ботинок доцента Бакке…

Полковник Лунде изменился в лице. На его острых смуглых скулах вспыхнули два лихорадочных красных пятна.

— Третья пара следов принадлежит вам, полковник Лунде. Это совершенно очевидно, Четвертая пара — вам, госпожа Лунде. Это еще более очевидно.

Раздался звонок в дверь.

— Пойди открой, Мартин.

Из холла, где на стене красовалась голова лося, я вышел в переднюю и открыл входную дверь.

На пороге в вечернем сумраке стоял сержант Эвьен в сером пальто с поясом. Рядом с ним стоял человек ростом пониже, тоже в сером пальто с поясом. Каждый из них держал в руке серую шляпу.

— Входите, — сказал я.

Они вошли. Повесив пальто на крючки у входа, они оставили шляпы на полке вешалки.

— Прошу сюда, — сказал я.


В гостиной все сидели так же, как прежде.

— Это сержанты Эвьен и Стен, — сказал Карл-Юрген.

Полковник Лунде не произнес ни слова.

— В соответствии со статьей 221 Уголовного кодекса — сказал Карл-Юрген, — мы должны произвести обыск в этом доме.

На скулах полковника Лунде снова вспыхнули красные пятна.

— Итак, повторяю: вы, госпожа Лунде, и вы, полковник, были вчера вечером на могиле госпожи Виктории Лунде. Дальше. Доктор Бакке установил, что фрёкен Лунде не только толкнули в спину с тем, чтобы она ударилась о высокий могильный камень. Сначала ей нанесли удар в лоб…

Люси по-прежнему теребила юбку. Полковник Лунде съежился на стуле.

— Эвьен и Стен, слушайте внимательно. Доктор Бакке объяснит вам суть дела…

Лицо у Кристиана было таким же бесстрастным, как у Карла-Юргена.

— Удар по лбу фрёкен Лунде нанесен очень острым предметом, — сказал он. — Судя по всему, предмет был также довольно тяжелый. Скорее всего это резец или массивная отвертка.

Я вздрогнул.

— Постарайтесь найти этот предмет, — сказал Карл-Юрген.

Сержанты Эвьен и Стен не произнесли ни слова. Они молча вышли из комнаты.

Наконец-то я лег в постель. Мою комнату перед этим обшарил сержант Эвьен.

Не знаю, как остальные, а я лежал и думал о полковнике Лунде. По существу, он должен был бы скрежетать зубами от ярости. Но я знал, что этого не было. «Наверно, — думал я, — он и сейчас сидит на своем стуле, похожий на рядового, которого лишили увольнительной за то, что он не вычистил оружие и обманул старшину».

Я долго лежал без сна, прислушиваясь к грузным шагам подчиненных Карла-Юргена, которые ходили по дому.

Однако сержанты Эвьен и Стен ничего не нашли. Обыск длился четыре часа, но они ничего не нашли.


Не знаю, почему я всегда считал полковника Лунде богатым человеком. Должно быть, эта иллюзия сохранилась у меня с детства и была связана с воспоминаниями о самом полковнике Лунде в парадном мундире и о его большом доме на Холменколлосене. Увидеть его лесные угодья в Эстфолде мне так и не довелось. Как не довелось увидеть ни одного серебряного кубка. Я пытался вспомнить, кто именно рассказал мне, будто у полковника Лунде лучшая в стране коллекция серебряных кубков. На поверку коллекция серебряных кубков оказалась набором из пяти кружек. Но ни одной из них я не видел.

Думал я и о Люси. О ее поразительной способности к просчетам. Если уж Люси считала, что полковник Лунде очень богат, значит, на самом деле все было как раз наоборот. Видно, она тоже была в плену детских иллюзий и даже не потрудилась проверить, действительно ли самый большой сверток под рождественской елкой и есть самый лучший для нее.

На всем доме лежал отпечаток благородной бедности. Его обитатели изо всех сил старались не уронить свое достоинство и быть не хуже людей.

В первые дни жизни у полковника Лунде я не задумывался над тем, кто же убирает этот огромный нелепый дом. Дом, который давно не красили, дом, где полы давно не циклеваны, а потрескавшийся линолеум на втором этаже заботливо и тщательно прибит медными гвоздиками.

Помню только, что в те первые дни я думал: кто бы ни убирал этот огромный нелепый дом, делает он это на совесть. Весь дом был пропитан добрым старомодным ароматом — смесью запахов зеленого мыла и мебельной политуры.

Но очень скоро я понял, кто именно содержал в такой образцовой чистоте этот огромный нелепый дом.

Это делали все три женщины семейства Лунде. Такие же несхожие, как воздух, вода и огонь, они работали дружно и споро, поддерживая в доме полковника Лунде по-военному безупречный порядок.

Шли недели, и много раз я деликатно проводил рекогносцировку.

Сказать по правде, я нисколько не удивился, застав в подвальной прачечной маленькую фрёкен Лунде у гладильной доски. Широкий порез на ее лбу уже превратился в красную полоску, которая со временем станет белым шрамом.

Не удивился я даже тогда, когда увидел Викторию с ушатом воды и половой тряпкой в руках, хотя раньше я почему-то думал, что она чурается домашней работы. Но я сшибся. Виктория трудилась так же охотно и успешно, как ее тетушка.

Больше всего меня поразило, когда я увидел на кухне Люси в роли старательной, умелой стряпухи.

Почему бы полковнику Лунде не продать этот огромный нелепый дом на Холменколлосене и не перебраться со своими тремя женщинами в современное уютное жилище? За один лишь громадный участок можно было бы выручить солидную сумму, хотя сам дом производил гнетущее впечатление.

Мне вдруг пришло в голову, что им, может быть, нравится здесь жить. Правда, Люси сетовала на атмосферу в доме и жаловалась, что он «кишит призраками». Но в атмосфере дома не было решительно ничего неладного. И это вопреки тому, что каждый день багровый шрам на лбу фрёкен Лунде напоминал мне о случившемся, а сам я не забывал, как Люси призналась мне в своем страхе, и не забывал, что должен присматривать за Викторией. И все-таки каждый день — самое непостижимое! — я только усилием воли заставлял себя вспомнить, что живу под одной крышей с убийцей.

Карл-Юрген сказал, что убийца, промахнувшись в первый раз, по всей вероятности, предпримет повторную попытку.

Я все время был начеку. Меня взяли на должность сторожевого пса, и я был намерен добросовестно играть эту роль. Подойди к дому чужой человек, у меня был бы хоть повод тявкнуть. Но чужие не появлялись.

Каждый вечер вместе с семейством Лунде я сидел за круглым столом красного дерева посреди гостиной и чувствовал себя так, словно меня на целых два поколения отбросило в прошлое. Маленькая фрёкен Лунде вышивала, Виктория читала книгу, а Люси, изнывая от скуки, листала иллюстрированные еженедельники. Полковник Лунде раскладывал пасьянс, а не то читал какой-нибудь специальный журнал.

Шли недели, и мои страшные мысли и воспоминания все больше отдалялись и тускнели.

Пасьянсы, плюшевые кресла, вкусные обеды, красное дерево и запах мебельной политуры, кружевная салфетка, голова лося в холле, аромат зеленого мыла и медные шишки на кровати — все это постепенно, исподволь приятно обезоруживало и усыпляло меня.

Изредка ко мне приходил Карл-Юрген. Мой брат Кристиан тоже иногда меня навещал.

— Чего мы ждем, Карл-Юрген?

— Ждем, когда что-нибудь случится.

— Не пугай меня! Что должно случиться?

— Не знаю. Но надеюсь, ты будешь глядеть в оба.

Он посмотрел на меня в упор своими светлыми рентгеновскими глазами.

— Я гляжу в оба, Карл-Юрген. Но глядеть-то, похоже, не на что… Не знаю, откуда может грозить беда… и чего опасаться…

— Придется подождать.

— Чего?

— Я жду, когда растает снег.

Я снова потянулся за сигаретами.

— А когда снег растает, Карл-Юрген… что тогда?..

— Тогда я прочешу кладбище Вэстре в поисках резца, о котором ты говорил.

— Я просто брякнул не подумав.

Он снова взглянул на меня своими светлыми глазами.

— Знаю. Но ты высказал весьма вероятное предположение. И надеюсь, мы найдем резец.

— Обязательно найдешь, — изрек Кристиан из глубины красного плюшевого кресла.

Он вертел в руках незажженную сигарету.

— Душа убийцы… — сказал он, — …остается душой убийцы… пока преступление не совершено. А потом наступает реакция. У всех непрофессиональных убийц, у всех, кто сохранил хоть какие-то остатки совести. Я думаю сейчас об орудии преступления. Жертва повержена — убийца стоит над ней с орудием в руках. Орудие теперь для него — символ совершенного преступления. Символ, от которого он хочет отделаться. Будто, отделавшись от орудия, он зачеркнет свой поступок. Ненависти, агрессивности уже нет и в помине — убийце надо лишь избавиться от символа греха. Почти всегда он впоследствии возвращается к месту преступления. Когда чувствует, что ему самому угрожает опасность. Но далеко не все это делают. Странным образом, самые трусливые — те, кто не решается вернуться на место преступления, оказываются, как правило, самыми везучими. Везучими в том смысле, что их не сажают в тюрьму. Душа убийцы, ход его мыслей — загадочное явление…

Он зажег сигарету.

— А что ты скажешь о неудачливом убийце — спросил Карл-Юрген.

Кристиан не ответил. Я не знал, о чем он задумался. Нам все время казалось, что он ломает голову над чем-то неразрешимым.

Но я недооценивал брата — хотя тогда, в те серые зимние месяцы, я этого не понимал. За его рассеянностью скрывалась напряженная работа мысли, но ни Карл-Юрген, ни я в ту пору не могли за ней уследить.

Мы ждали.


В пользу февраля можно сказать только одно: в этом месяце мало дней. Но зато выдались они такие короткие и пасмурные и снегу выпадало так много, что, казалось, февраль никогда не кончится. Я помогал полковнику Лунде разгребать снег.

В остальные часы я делал то, что мне было официально поручено: занимался с Викторией. Это оказалось на редкость легкой задачей.

У меня перебывало много учеников, но никогда не было таких, как она. Она обладала удивительной способностью сразу улавливать главную мысль и самостоятельно развивать ее дальше. Раз усвоив что-нибудь, она этого не забывала. Достаточно было объяснить ей что-то один-единственный раз, и она запоминала это навсегда.

«The Industrial Revolution» мы прошли за три недели. Эту книгу она знала практически наизусть. Я сам не помнил ее так хорошо. Затем мы приступили к «The American Revolution». Кроме того, я понемногу занимался с ней математикой. Я отмечал параграфы, которые ей следовало выучить, и мне даже было как-то неловко проверять ее знания.

Она сидела, разглядывая меня большими зелеными глазами, и словно потешалась надо мной. Я чувствовал себя болваном. У меня не укладывалось в голове, что она могла не справиться с занятиями в лондонском колледже.

— Почему ты не хотела учиться, Виктория, когда была в Англии?

Она вскинула на меня зеленые глаза и снова уткнулась в книгу.

— Тебе там не нравилось?

— Да.

— Ты ведь нарочно забросила учение, правда?

Она не отвечала.

— Молчание — знак согласия, — сказал я. — Почему ты хотела вернуться домой, Виктория?

— Это тебя не касается, — сказала она.

Ее ответ меня покоробил. Она была не из тех, что дерзят учителям. Взглянув на нее, я вдруг заметил необычный блеск в глубине зеленых глаз — что-то смутное, не поддающееся определению. Что это? Своенравие?. Страх? Строптивость?

— Ты чего-нибудь боишься, Виктория?

— Я? — сказала она. — Я не боюсь ничего на свете.

«Ничего на свете».

— Это редкое свойство, и оно говорит об эмоциональной скудости, — сказал я. — К тому же вряд ли это правда.

Это правда. И я совсем не страдаю эмоциональной скудостью.

Я взглянул на часы. Было уже два.

— Хорошо, Виктория, на сегодня довольно. Не сомневаюсь, что ты блестяще сдашь на аттестат зрелости. Я запишу тебя на экзамен в одну частную школу.

Она рисовала в своей тетради кружочки.

— Это меня устраивает. Тогда я ни от кого не буду зависеть.

— Что это значит, Виктория: «Ни от кого не буду зависеть»?

Голос ее был совершенно спокоен:

— А это значит, что сначала у меня будет маленькая каморка. Со временем я обзаведусь квартирой, а потом — собственным домом… все зависит от того, с кем я буду спать… то есть как скоро я смогу всем этим обзавестись. И машиной… и нарядами… и бриллиантами… Я буду путешествовать, плавать на самых больших пассажирских пароходах… в каюте люкс… а в отелях я буду брать самые дорогие номера, и все будут кланяться мне в ноги, а моя комната всегда будет утопать в цветах… подаренных им… или ими… мне все равно, сколько мужчин, лишь бы они были богаты… и я буду…

Я так стукнул кулаком по столу, что книги подпрыгнули. Мне стало страшно. Не на шутку страшно.

— Замолчи, Виктория! Ты сама не знаешь, что говоришь. А я не желаю это слушать… не желаю… ты еще ребенок…

— Я не ребенок, — сказала она. И в голосе ее была такая ледяная решимость, что у меня забегали по спине мурашки.

— Есть и другие способы разбогатеть, — сказал я. — Для этого вовсе не обязательно спать с богачами.

— Да, знаю. Но спать с богачами — все же самый быстрый способ из всех.

Надо было испробовать иную тактику.

— А уверена ты, что кто-то захочет с тобой спать? — сказал я. — Ты слишком худа. И хотя ты говоришь, что тебе все нипочем, думала ли ты о том, чего это будет стоить тебе? Для такого образа жизни, наверно, нужен известный опыт? И известная сексуальная привлекательность?

Она медленно встала. Повела плечами и выпятила бедро. Она идеально подражала Люси. Прошлась по комнате: в ее походке и взгляде был такой вызов, что я обомлел. Но тут же взял себя в руки.

Меня пригласили в дом, чтобы я ее оберегал. Очевидно, и в этом отношении. Что ж, я задачу выполню. Но только по-своему.

Я встал, придвинул стул к столу и подошел к ней. И снова она стала прохаживаться вокруг меня с тем же вызывающим видом.

Я схватил ее за тоненькое запястье и привлек к себе. И поцеловал ее со всем знанием дела. Мои надежды оправдались.

Она села за стол и, уронив голову на руки, разрыдалась. В ее худеньких плечах и длинных темных волосах, спрятавших от меня зеленые глаза, было что-то бесконечно трогательное.

Я снова сел.

— Извини. Виктория, — сказал я. — Но ты заслужила урок… в порядке, так сказать, наглядного обучения. Ты его усвоила?

— Да, — пробормотала она, не поднимая головы. Потом перевела на меня взгляд: — Тебе… тебе было приятно меня целовать?..

— Нет, — сказал я. — Это все равно что целоваться с деревяшкой. Ничего другого я и не ждал. Твои актерские приемы меня нисколько не обманули. Так что тебе придется поискать другой способ разбогатеть.

Она достала носовой платок, высморкалась и пригладила волосы. Вид у нее был до смешного детский. Подняв глаза, она посмотрела на меня в упор.

— Тогда я найду иной выход, — сказала она.

И опять мне стало страшно. Она, как никто, умела швырять меня из огня в полымя, словно я был ее игрушкой.

— Какой еще выход?

Она улыбнулась. Протянула руку.

— Дай мне сигарету, Мартин.

«Театральная пауза, — подумал я, — Та самая, что создает невыносимое напряжение».

— А ты курила когда-нибудь?

— Да.

Я дал ей сигарету и поднес зажигалку.

— Вообще-то говоря, ты еще слишком молода, чтобы курить, Виктория, хотя, впрочем, в наше время…

Я вспомнил своих учеников — тех, что курили на всех переменах, отойдя на полметра от ограды школы. Они находились «за пределами школьной территории».

Раз-другой затянувшись, она выпустила дым тоненькими колечками. Они проплыли над моей головой. Этот трюк у нее и впрямь был хорошо разработан. Но я не забыл ее слов.

— Так о каком выходе ты говорила?

Она затянулась еще несколько раз.

— Я его найду, — сказала она.

Хотя она была всего-навсего долговязой девчушкой, по счастью трогательно невинной, она тем не менее умела создавать драматические эффекты.

— Что ты найдешь? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее. Я решил, что речь пойдет о сумке для рукоделия или резце. Но я заблуждался.

— Заметил ты, Мартин, что у нас по чердаку бродят призраки?

С ума сойти можно с этой девчонкой! Правда, Люси говорила, что старый дом «кишит призраками», но я не придал этому значения: я знал, что Люси любит красивые слова.

— Я помню прабабушку Лунде… — сказала Виктория.

— Прабабушка Лунде… — повторил я. — Это ее призрак бродит по чердаку?

— …и я помню, что она мне рассказывала.

Я начал терять терпение.

— Что тебе рассказала прабабушка Лунде? Почему она тебе это рассказала? Кто такая она была?

— Прабабушка Лунде, Мартин, была просто прабабушка. Я смутно помню ее. Мой отец и тетя Марта — ее внуки. Но я помню, что она мне говорила…

Я молчал. Доведись мне даже сидеть вот так до самого судного дня, я все равно бы молчал. Вздумай я задать Виктории какой-нибудь вопрос, это лишь побудило бы ее актерскую натуру сделать очередную театральную паузу. Я не знаю, сколько мы так просидели

— …прабабушка Лунде была совсем дряхлая… похожая на цыганку… помню ее очень смутно, но она была похожа на цыганку. Смуглая, маленькая, с черными глазами.

Наверно, она уже впадала в детство… она говорила такие странные вещи… я все позабыла. Только одно я помню. Она сказала: «В нашем доме никто не будет знать нужды, я хорошо все спрятала… я спрятала все на чердаке…»

Больше я не мог сдерживаться:

— Что прабабушка Лунде спрятала на чердаке?

— Не знаю. Никто не знает. Может быть, она просто выдумывала. Отец рассказывал, что у нее были актерские замашки, он говорил, что это свойственно всем женщинам в роду Лунде… Но, по-моему, отец верит тому, что говорила прабабушка. Все этому верят…

Вот, стало быть, почему они живут в этом огромном нелепом доме. И не хотят с ним расстаться. Все они верят тому, что сказала прабабушка Лунде. Что когда-нибудь они забудут про нужду. Что в один прекрасный день они разбогатеют. «Какое ребячество!» — подумал я.

— Неужели ты никогда ничего не слышал, Мартин? Ведь твоя комната рядом с лестницей на чердак. Как-нибудь ночью ты услышишь. По чердаку кто-то ходит.

Но я прожил здесь уже два месяца, и по ночам никогда ничего не слышал: просто спал как убитый.

Виктория положила этому конец. Я потерял сон. Но Виктория лишила меня не только сна, я вообще потерял покой. Я начал догадываться, что «расслабляющий покой» должен лишь усыпить мою бдительность. Если сторожевого пса кормят слишком сытно, он жиреет и, обленившись, круглые сутки валяется во дворе под дубом.

Но Виктория всему этому положила конец.

Я стал просыпаться от малейших звуков. Чаще всего от стука косматой еловой ветки о стену под моим окном. «Надо спросить у полковника Лунде, нельзя ли спилить эту ветку», — подумал я.

Меня начали мучить кошмары.

В доме были тишь и благодать, дни спокойно текли один за другим, все мирно занимались своим делом, и ничего не случалось. Обстановка начинала действовать мне на нервы: идеальная гармония и покой в доме, где живет убийца. Что там говорил Кристиан про душу убийцы?

И среди этой гармонии и покоя меня все сильнее охватывала тревога. Я стал подумывать, не принимать ли мне на ночь снотворное. Но мне это не положено. Ведь я сторожевой пес. А сторожевой пес не должен спать спокойно. Я и не спал спокойно. Я то и дело просыпался, и меня терзали кошмары.

Как-то раз ночью мне приснилось, будто по чердаку кто-то ходит. Но тут я услышал слабый стук еловой ветви о стену дома под моим раскрытым окном и понял, что не сплю.

Я взглянул на светящийся циферблат часов. Было около трех. Я не стал зажигать свет: лежал совсем тихо и слушал.

Кто-то бродил по чердаку мрачного дома полковника Лунде.


И снова Карл-Юрген сидел на старинном стуле в моей комнате. Он сел на него верхом и оперся подбородком о руки, лежавшие на спинке стула. Судя по всему, он обдумывал что-то очень важное.

Кристиан погрузился в однажды облюбованное кресло с плюшевыми помпонами.

Я сидел на краю кровати. Сидел, ухватившись за медную шишку на спинке.

— Значит, ты проснулся оттого, что услышал шаги, — повторил Карл-Юрген. — Но ты ничего не предпринял, не поднялся на чердак узнать, кто там ходит. И даже не вышел в коридор посмотреть, кто спустится с чердака?

— Нет, — сказал я.

— Значит, у тебя были какие-то причины оставаться в постели, притворяясь, будто ты ничего не слышал?

— Да, — сказал я.

— Какие?

Пришлось изложить Карлу-Юргену соображения, которые я сам еще не успел до конца продумать.

— Я же говорил тебе, что рассказала мне Виктория. Про сокровище, спрятанное на чердаке. И еще про «призраки», как она выразилась.

— Не думаю, что Виктория верит в призраки, — сказал Кристиан.

Это были первые слова, которые он произнес с той минуты, как сюда пришел, если не считать двух-трех вступительных замечаний о погоде. Я обернулся к нему:

— Что ты хочешь сказать?

— Я думаю, Виктория знает, что по чердаку бродит вполне реальное, полнокровное существо. Только оно какое-то время не подавало признаков жизни, пока Мартин не стал здесь своим человеком.

Карл-Юрген тоже взглянул на моего брата. Потом снова обернулся ко мне:

— Ты не ответил на мой вопрос, Мартин. Я спросил, почему ты остался в постели. Тебя же взяли сюда как сторожевого пса, не так ли? Разве не естественно было бы встать и выйти в коридор? Что это за стук?

Мы молча прислушались.

— Это стучит о стену дома ветка лохматой ели, которая растет под моим окном, — сказал я. — Я привык к этому стуку, хоть он и неприятен. Но со вчерашней ночи мне как-то не по себе.

— Из-за этих шагов на чердаке?

— Да. Вот ты спрашиваешь, почему, услышав шаги, я ничего не предпринял. Почему продолжал лежать не шевелясь, будто ничего не заметил, и после никому не сказал ни слова. Я сделал это нарочно. Если только Виктория меня не обманывает, значит, кто-то постоянно бродит по чердаку, и я очень хотел бы выяснить, с какой целью. Я бы все испортил, если бы, поддавшись первому побуждению, выскочил в коридор в одной пижаме и с карманным фонарем в руках.

— Ты рассудил правильно, — сказал Кристиан.

Я был удивлен: не так уж часто мой элегантный и непоколебимо самоуверенный брат одобряет мои поступки. Но и Карл-Юрген тоже был удивлен — я это заметил.

— Если ты позволишь, я дам тебе совет: держись как ни в чем не бывало, — сказал Кристиан. — У тебя чуткий сон?

— Раньше он чутким не был, — сказал я. — Раньше я спал как сурок. А теперь вот просыпаюсь от малейшего звука…

— Прекрасно. Заметил ты, что у каждого человека своя походка?

— Конечно. Это нетрудно увидеть.

— На слух это тоже можно определить, Мартин. Ты должен выучиться различать их походку. Вряд ли ночью по чердаку бродит один и тот же человек. Если только Виктория сказала правду — а я думаю, что она не солгала, — тогда по чердаку наверняка бродят все члены семьи. Только всегда в одиночку. Наверно, каждый из них больше всего на свете боится, как бы другие не узнали, что он или она ходит на чердак. Но, наверно, все прекрасно это знают, И с редкой деликатностью притворяются, будто не знают ничего. И каждый ждет своей очереди отправиться на чердак. Я думаю, они днем и ночью следят друг за другом, днем и ночью ищут удобного случая побывать на чердаке без свидетелей. И когда один из них находится на чердаке, другие, как я полагаю, молчат, словно воды в рот набрали, и делают вид, будто ничего не замечают. Хороша семейка!

Прежде распутывал нити дела и делился с нами своими выводами Карл-Юрген. Было очевидно, что сейчас эту роль взял на себя мой брат. Было также очевидно, что Карл-Юрген ничего против этого не имеет.

— Я приглядывался к ночным сестрам в больнице… нет, совсем не в том смысле, Мартин. Во всяком случае, на этот раз. У них очень разная походка. В большой мере это зависит от веса человека. Люси — крупная женщина; даже если она станет красться на цыпочках, шаги ее будут тяжелее, чем у фрёкен Лунде или Виктории. А полковник Лунде, напротив, хоть он и мужчина, может передвигаться почти бесшумно, поскольку у него хорошая военная выучка.

— Но ведь Виктория рассказала мне это сама, — возразил я. — Она… ведь она сама… не думаешь же ты, будто она тоже…

— Я ничего не думаю, — сказал Кристиан. Он к тому же перенял у Карла-Юргена манеру говорить. — Держись как ни в чем не бывало, но прислушивайся к шагам. И тогда, я полагаю, ты обнаружишь, что все Лунде ходят на чердак.

Мы молча продолжали курить. Еловая ветка перестала биться о стену. Снова повалил снег.

— Проклятый снег, — сказал Карл-Юрген. — Он скрыл все следы.

— «Травой ничто не скрыто», — проговорил Кристиан.

Я содрогнулся от мысли, которая вдруг мелькнула в моем сознании.

— Карл-Юрген, — спросил я, — а что, если могила Виктории Лунде пуста?

Скрестив руки на спинке стула, Карл-Юрген снова оперся о них подбородком.

— Этого вопроса я жду уже несколько месяцев. Просто удивительно, что никто не задал его раньше. Нет, Мартин. У меня самого мелькнула эта кощунственная мысль — я ведь обязан думать обо всем, даже о таких нелепых вещах. Я обязан был проверить все, даже это, из-за надписи на могильном камне. Я получил разрешение полковника Лунде. И установил: в могиле госпожи Виктории Лунде покоится урна с ее прахом…

Мне не хотелось спрашивать, как он это установил. Все дело явно принимало слишком зловещий оборот.

— Ты сказал «проклятый снег» потому, что он мешает тебе искать предмет, который я назвал резцом?

— Ну да. На кладбище приходится уже расчищать проходы. Столько снегу, что самые низкие надгробия совсем скрылись под ним.

Мы сидели, глядя, как падает снег. Он ложился на карниз под моим окном.

— Похоже, что перед нами две загадки, — сказал я. — Две загадки, совершенно самостоятельные. Первая: покушение на жизнь фрёкен Лунде. Возникает вопрос: «Зачем?» Загадка вторая: сокровище, спрятанное прабабкой Лунде на чердаке. И опять вопрос: «Зачем?» И какая между ними связь?..

Карл-Юрген задумался.

— Связь должна быть, но, увы, я ее не вижу.

— Связь есть, — сказал Кристиан. — И я догадываюсь, какая. Вам я пока этого не скажу. Кто знает, может быть, я ошибаюсь… но не думаю. Я последую примеру Мартина — буду выжидать.

— И прислушиваться к шагам?

— Это дело Мартина. Я займусь кое-чем другим. Анализом, например.

Карл-Юрген взглянул на него.

— Что же ты будешь анализировать, Кристиан? Душу убийцы?

Снег на подоконнике подтаял, и по стене потекли узенькие струйки.

— Душу убийцы?.. Да. И душу убийцы тоже…

— А я? — спросил Карл-Юрген. — Мне во всем этом отведена хоть какая-нибудь роль?

— Да, — сказал Кристиан. — Первым делом ты должен найти резец и сумку для рукоделия. Может, спустимся вниз к хозяевам? Я должен задать им один вопрос.


И снова на меня повеяло мирным старомодным уютом.

Старомодная гостиная. Фортепиано с двумя стеариновыми свечами в медных подсвечниках по обе стороны пюпитра. Темно-красный плюш кресел. Посредине комнаты стол, под лампой кружевная салфетка. Маленькая фрекен Лунде — на ее лбу под прядью волос мышиного цвета белеет шрам — занята вышиванием. Златокудрая Люси в чересчур короткой юбке восседает в самом лучшем кресле и, изнывая от скуки, листает иллюстрированный журнал. Виктория, с черной челкой над бровями, читает про гражданскую войну в Америке. Полковник Лунде, прямой как жердь, держит в маленьких сильных руках «Норвежский военный журнал».

Полковник Лунде встал.

— Садитесь, прошу вас! Есть какие-нибудь новости?

Он всегда задавал один и тот же вопрос: «Есть ли новости?» Бедный полковник Лунде: он вдруг обнаружил, что жизнь не укладывается в рамки военного устава.

— Нет, — сказал Карл-Юрген.

Мы сели за тот же самый круглый большой стол. Мы — Правосудие, Медицина и Сторожевой Пес. И рядом с нами сидели четыре других человека, и один из них был убийцей. Правда, он потерпел неудачу, но в душе он все равно был убийцей.

— Я хотел бы задать один вопрос… — начал Кристиан.

На лицах наших хозяев не выразилось ничего. Я был рад, что вопросы задает Кристиан, — мне представлялась возможность наблюдать за лицами. Но я ничего не мог на них прочесть и подумал, что семейство Лунде идеально играло бы в покер. Я сидел и гадал: удастся ли Кристиану сорвать с них маску невозмутимости.

— От чего умерла ваша первая жена, полковник Лунде?

Кристиану это удалось.

На всех вопрос возымел столь же сильное действие, что и на меня. Казалось, Кристиан швырнул бомбу на круглый стол из красного дерева с кружевной салфеткой под лампой.

Что же отразилось на лицах?

Легче всего было изучить лицо Люси. Оно выражало только одно: самое неподдельное любопытство. Я перевел глаза на лицо фрёкен Лунде.

На нем читалось странное спокойствие. И еще кое-что: решимость. Я недоумевал.

Я посмотрел на Викторию. И увидел, что ее зеленые глаза-звезды были затуманены слезами.

Лицо полковника Лунде выражало откровенный, непритворный ужас. И тут он вспомнил о Виктории.

— Неужели необходимо, чтобы Виктория?..

— Да, — сказал Кристиан, и я подумал, что голос его звучит излишне сурово. Потом он взглянул на Викторию, и голос его немного смягчился:

— Я знаю, Виктория, что ты любила свою мать. Все любят своих матерей. Но ты уже взрослый человек, и должна слышать все, что здесь будет сказано. Тебе придется остаться с нами.

Она не шелохнулась.

— Повторяю вопрос, полковник Лунде. От чего умерла ваша первая жена?

Полковник Лунде уже успел овладеть собой. Он откашлялся.

— Моя жена умерла от воспаления легких.

— Нет, — сказала маленькая фрёкен Лунде.

На этот раз бомбу на стол с кружевной салфеткой под лампой швырнул не кто иной, как она. И изумила всех вдвойне: ведь маленькая фрёкен так редко высказывала собственное мнение.

— Не могли бы вы пояснить вашу мысль, фрёкен Лунде?

— Могу.

Она слегка выпрямилась на своем стуле. Посмотрела на полковника Лунде, словно умоляя ее извинить, но он даже не обернулся. Он сидел, уставившись на скатерть. Тогда она перевела взгляд на Кристиана. Ведь это он задал вопрос.

— Госпожа Виктория Лунде умерла от туберкулеза, — сказала она. — В этом нет ничего позорного.

Она снова взглянула на полковника Лунде, но он еще ниже опустил голову. Я не видел его лица. А фрёкен Лунде продолжала:

— Я и раньше тебе говорила: таких вещей не надо стыдиться. Ты отстал на две эпохи. Ты живешь во времена варварства…

Итак, маленькая фрёкен Лунде бросила еще одну бомбу. Всех потрясло не столько то, что она сказала, сколько неопровержимая логика ее слов, а ведь я даже представить не мог, что она способна высказать собственную мысль. А тем более перечить своему брату.

Виктория снова заплакала. Фрёкен Лунде взглянула на нее.

— Нечего плакать, Виктория. Все мы когда-нибудь умрем. Твоя мать умерла от туберкулеза. За ней плохо смотрели. Она таяла день ото дня. И в конце концов умерла. Тихо угасла.

Я не мог отвести глаз от фрёкен Лунде.

А она вдруг умолкла: ведь все уже было сказано. Она опустила руки на стол из красного дерева, маленькие натруженные руки.

Люси неотрывно смотрела на нее: кажется, она не верила своим ушам.

Полковник Лунде еще больше поник головой. Виктория, закрыв лицо руками, рыдала.

Мы ждали. Чего? Я взглянул на Карла-Юргена. Он был совершенно невозмутим. Стало быть, он ждал, что же скажет Кристиан. Ведь режиссером спектакля был сейчас мой брат.

Кристиан встал. Мы с Карлом-Юргеном тоже встали. Втроем мы подошли к двери. И тут Кристиан обернулся.

— Вы правы, фрёкен Лунде. Госпожа Виктория Лунде умерла от туберкулеза. Она умерла в моем отделении Уллеволской больницы. Но она не «тихо угасла», как вы тут сказали. Мне очень жаль, но…

Я ничего не понимал. Кристиан сделал паузу, словно взвешивая слова. Затем он закончил фразу:

— …мне очень жаль, как я уже говорил. Но госпожа Виктория Лунде умерла от сильного легочного кровотечения, а это страшная смерть.

Мы стояли в холле. Я только было раскрыл рот, как Кристиан рванулся к входной двери.

— Кристиан… — одновременно начали Карл-Юрген и я.

Он пристально взглянул сначала на него, потом на меня.

— Идите вы оба ко всем чертям, — сказал он.

Входная дверь с шумом захлопнулась за ним…


Я заснул наконец, но во сне меня мучил кошмар.

Мне снился красный плюш — будто я сижу в плюшевом кресле, но, когда я дотронулся до плюша, на нем была кровь.

Я проснулся. Весь в холодном поту. Я зажег свет и взял сигарету.

Поднялся ветер, и еловая ветка под моим окном снова начала биться о стену.

Проклятая ветка! Черт бы побрал эту ветку! Убрать ее! Чего бы это ни стоило!.. Даже ценою жизни!.. Убрать ее сию же минуту!

Я потушил сигарету, надел халат и вышел из комнаты. Я не старался красться на носках, сейчас мне на все было наплевать. Одна лишь еловая ветка занимала меня, трижды проклятая ветка!

На своем пути я включал все лампы. Должна же быть приличная пила в этом мерзком старом доме, кишащем привидениями, — в доме, где все печи отапливаются дровами! Где тут, черт побери, кладовая?

Я нашел кладовую. А где же, черт побери, пила?

Я нашел и ее. Это была большая добротная пила.

Я вновь поднялся наверх, но света тушить не стал. Войдя к себе в комнату, я подошел прямо к окну и распахнул его настежь.

Черная февральская ночь окатила меня волной ледяного холода. Но коль скоро я решил избавиться от ветки — значит, так тому и быть. Однако сначала я должен как следует разглядеть дерево. Я достал карманный фонарик. У меня не было ни малейшего желания сорваться с проклятой ели высотой с трехэтажный дом и сломать себе шею.

Постепенно я вновь обретал хладнокровие.

На ветку, которая стучалась в мое окно, я влезть не мог. Ведь стучался ко мне, мешая спать по ночам, лишь самый кончик ветки. За нее даже уцепиться было нельзя. К тому же я смутно помнил, что не стоит рубить сук, на котором сидишь.

Ниже был еще один сук. Он был толще первого и смотрел в другую сторону — вдоль стены дома. Если бы мне удалось до него добраться, я легко отпилил бы соседнюю ветку, ставшую моим заклятым врагом.

Дотянуться до нее из окна было невозможно. Я скинул халат. Потом я встал на карниз. В моей комнате горела лампа, и ель была ярко освещена. Луна тоже взошла. Так что со световыми эффектами был полный порядок.

Все зависело теперь от того, удастся ли мне прыжок. Расстояние само по себе было небольшое, к тому же прыгал я хорошо. Дело осложнялось тем, что в одной руке у меня была пила, но я полагался на вторую руку.

Я прыгнул.

Большой сук — тот, что рос вдоль стены, был скользкий от снега, и в какой-то момент мне показалось, что я вот-вот сорвусь. Но я удержался.

Обхватив ствол ели левой рукой, я правой поднял пилу. Я хотел отпилить ветку у себя над головой. «Здравствуй, здравствуй, елка, зеленая иголка…» Ха-ха-ха… Вернее было бы сказать: «До свиданья, елка, зеленая иголка», или еще лучше: «Прощай…»

Подняв пилу, я приготовился отпилить сук.

Вдруг я выронил пилу и, словно во сне, услышал, как она с негромким звоном упала на землю.

Я уставился на ветку, она была у меня прямо перед глазами, совсем близко, мне ничего не стоило протянуть к ней руку.

К ветке — у самого ствола дерева — было что-то привязано. Какой-то серо-зелено-коричневый предмет.

У меня было такое чувство, словно я внезапно протрезвел после хорошей выпивки или очнулся ото сна. У меня было такое чувство, словно, исцелившись от безумия, я вновь обрел здравый ум.

Я знал, что это за предмет. Я сразу узнал его.


Это была сумка для рукоделия фрёкен Лунде.

Сумку для рукоделия — совершенно пустую — кто-то привязал к ветке. Привязал у самого основания, около ствола. Сумка была обмотана вокруг ветки, а сверху еще прикручена тесемками, завязанными крепким узлом. Мне немало пришлось с ним повозиться. Уцепившись за ель левой рукой, я правой распутывал узел на сумке. Это было нелегко. Сумка намокла, а потом обледенела на холоде, много раз ее заносило снегом; потом снег таял и снова выпадал. Два месяца провисела сумка на ели. Но мне все же удалось ее отвязать. Она была как деревянная. Я высвободил левую руку и оперся спиной о ствол. Затем я попробовал — насколько можно — расправить сумку. Но до конца мне это не удалось, так как лед на ней никак не таял — наверно, руки у меня были слишком холодные. Я сунул сумку к себе за пазуху, под пижаму. Ее надо было беречь как зеницу ока. А мне еще предстояло спуститься с ели. Для этого нужны были обе руки. Кажется, я только тут осознал, что сижу босой на дереве метрах в восьми над землей и ветви этого дерева покрыты снегом и льдом. Я не ощущал холода от заледенелой сумки, лежавшей у меня на груди под пижамой, я вообще ничего не ощущал. Одна забота была у меня: спуститься с ели и сделать это как можно осторожнее, для чего требовалась ловкость акробата. Самая нижняя, скользкая от льда ветка была примерно метрах в двух от земли. Я повис на ней, потом разжал руки. Снег был рыхлый: немного побарахтавшись, я встал на ноги. Я не замерз — только мозг работал с ледяной четкостью. Кто бы ни привязал сумку фрёкен Лунде к высокой ветке на ели, он сделал это тем же путем, каким я ее обнаружил. Кто бы ни был тот человек, он проделал то же самое, что и я. Он встал на оконный карниз в моей комнате и оттуда прыгнул на ель.

Обмотав сумку вокруг ветки, человек тот и дальше поступил в точности так же, как я. Он слез с высокой ели и, когда до земли осталось два метра, соскочил вниз.

Подобрав пилу, я кругом обошел дом и позвонил в дверь. Она открылась почти мгновенно. Открыла ее Люси. Светлые волосы ее были распущены и ниспадали на плечи.

— Ты не спала, Люси?

— Я… нет… Мартин, да ты же схватишь воспаление легких! Ты совсем спятил… Что ты там делал на морозе?.. Скорей заходи в дом!

Погруженный в свои мысли, я и правда вошел не сразу, а, остановившись на пороге, начал расспрашивать Люси, не я ли ее разбудил.

Она заперла за мной дверь.

— Прогуляться захотелось… — сказал я.

— В пижаме? Да еще босиком… в феврале… когда четыре градуса ниже нуля! Мартин, так и умереть недолго! Не иначе как ты спятил или, может быть, ты лунатик. Хоть бы коньяк тут был… Ключ от винного погреба у мужа… если только в погребе что-нибудь есть… Но, может, сварить тебе кофе, Мартин? Я мигом.

Люси была искренне встревожена. И ни на секунду не усомнилась в том, что, облачившись в пижаму, я вышел в сад прогуляться. Она даже не задала самый обыкновенный из всех вопросов: «Зачем?»

— Я чувствую себя отлично, — сказал я. — Поди ляг, Люси. Спасибо тебе, что открыла дверь. Мне следовало бы взять с собой ключ.

— Я…

— Ложись спать, Люси.

Она взглянула на меня, и я — может быть, впервые в жизни — вдруг прочитал в ее глазах неподдельное чувство — глубокую искреннюю тревогу, как бы я не заболел воспалением легких. Она послушно повернулась, прошла через весь холл и поднялась по лестнице на второй этаж, стуча высокими каблуками туфель без задников.

Она выполнила мой приказ. Признаться, я не ожидал этого.

Что ж, она ведь жена полковника. Наверно, она привыкла выполнять приказы.

Войдя в холл, я дождался, когда наверху затихли ее шаги и захлопнулась дверь ее спальни.

Затем я бросился к телефону.

— Карл-Юрген, это Мартин. Сейчас же пришли сюда сержанта Эвьена, а сам поезжай к Кристиану. Я буду очень скоро… выеду, как только здесь появится Эвьен…

Карл-Юрген ни о чем не спрашивал. Ну и работа у человека! Каждый может разбудить его посреди ночи, и в любое время он должен быть готов приняться за дело.

Застыв у входа, я дожидался сержанта Эвьена. Временами я невольно хватался за сумку, которая была у меня за пазухой, под пижамой. Я нащупывал ее рукой, но и без того чувствовал, что пижама на груди промокла. Лед на сумке растаял.

Не знаю, сколько я так простоял. Казалось, целую вечность. Теперь, задним числом, я понимаю, что прошло самое большее минут десять. Сержант Эвьен, мчась на машине, наверняка намного превысил дозволенную скорость 80 километров в час.

Звонить ему не пришлась: я стоял у входа, распахнув дверь.

— Вы в пижаме, доцент Бакке?

— Сейчас ночь, — ответил я. — Сержант Эвьен, сядьте здесь, в холле, и ни звука. Оставайтесь здесь, пока я не вернусь. Я возьму вашу машину, моя в гараже.

— Но ведь вы в пижаме, доцент Бакке.

Он был прав. Сорвав с вешалки в холле зимнее пальто, я выскочил на улицу. На сержанта Эвьена можно положиться. Я полагался на сержанта Эвьена.

И, только нажав на педаль машины, я обнаружил, что я все еще босиком. А, один черт!


Когда я ворвался в открытую дверь квартиры моего брата — я сразу же запер ее за собой, — Карл-Юрген и Кристиан уже сидели в гостиной.

Оба были одеты по всей форме.

Не знаю, как выглядел я сам. В какой-то мере я догадывался об этом, хотя лики Правосудия и Медицины оставались совершенно бесстрастными.

— Садись, — сказал Кристиан. — Я принесу тебе виски.

Я сел на диван, а Карл-Юрген взял плед и накинул его мне на плечи.

Кристиан налил мне стакан неразбавленного виски. Я выпил его залпом. Я не пил спиртного несколько месяцев, и виски огнем обожгло мне внутренности.

Кристиан и Карл-Юрген сидели, глядя на меня, и ждали. На какую-то долю секунды я вдруг забыл, зачем примчался сюда.

— Мартин, — раздался профессионально-врачебный голос Кристиана, — у тебя что, шок?

— Может быть, так оно и выглядит, — сказал я, — но шока у меня нет. Сейчас нет. Хотя был и шок, и состояние аффекта. Из-за какой-то поганой еловой ветки. Я уже пришел в себя… но у меня не было времени одеться. Я принес тебе кое-что, Карл-Юрген…

Я расстегнул пижаму, вынул сумку и положил на стол.

— Сумка для рукоделия фрёкен Лунде, — сказал я.

Должно быть, именно так чувствовал себя Архимед, воскликнув: «Эврика!»

Секунду-другую Карл-Юрген пристально разглядывал сумку, затем, протянув руку, взял ее. И поднял ее к свету. Кристиан тоже уставился на сумку, Лед давно растаял, и она походила на старую мокрую тряпку.

— Отпечатки пальцев… — сказал я.

— Нет здесь отпечатков пальцев. На материи они вообще бывают редко. А эта сумка слишком долго мокла. Как ты нашел ее, Мартин?

Я рассказал.

— Ты молодец, Мартин.

Я почувствовал себя так, как, наверно, чувствует себя пес, который в зубах принес своему хозяину газету. Будь у меня хвост, я бы завилял. Карл-Юрген, как правило, скуп на похвалу.

— И сумка была пуста?

— Абсолютно. Она была привязана к большой ветке. А книги… — продолжал я.

— Книги, — повторил Карл-Юрген. — Книги? Они стоят на книжных полках в доме полковника Лунде. Где же им еще быть? Они расставлены по местам. Тот, кто взял сумку, тот и поставил их на место. Они стоят на полках с творениями поэтов.

— Может быть, отпечатки пальцев… — снова начал я.

Карл-Юрген задумался.

— На книгах в доме полковника Лунде отпечатки пальцев всех членов семьи, — сказал он.

— Кроме Люси: она стихов не читает.

— Но она вытирает пыль, не так ли? И она стряхивает ее с книг? Ты же сам рассказывал, в каком образцовом порядке содержится дом.

— Да, — согласился я. — У тебя нет сигареты, Кристиан? Я… я… позабыл взять свои…

Мне дали сигарету и еще стакан крепкого виски. Кристиан и Карл-Юрген пить не стали. Не из принципиальных, а из профессиональных соображений.

— Почему…

Карл-Юрген улыбнулся. Но я продолжал свое:

— Почему преступник выбросил резец — если он у него был — и не выбросил сумку?

Карл-Юрген задумался.

— Мы не знаем, найдем ли мы орудие преступления. Но думаю, что найдем. Как правило, мы его находим. Бывает, что преступник спешит уйти и потому бросает орудие. Но есть и другая причина, как однажды объяснил нам Кристиан: орудие становится символом содеянного. Бросая орудие — символ преступления, человек словно бы зачеркивает свой поступок…

— А сумка для рукоделия… — спросил я. — Почему ее не выбросили? Чем она так важна? Резец и сумка для рукоделия… Вроде бы такие… такие непохожие вещи. Одной из них — резцу — принадлежит в этой истории вполне конкретная и зловещая роль… А сумка для рукоделия, казалось бы, такая невинная вещь… Почему она исчезла? Почему кому-то, так важно было ее убрать?

— Не знаю, — сказал Карл-Юрген. — Не знаю почему. Но сумка наверняка играет в этой истории важную роль, коль скоро кто-то не поленился отправиться за нею на кладбище, а потом столь хитроумным способом ее спрятать. Останься она в доме полковника Лунде, мы бы ее непременно нашли. Мы там все перерыли.

Я вспомнил, как сержант Эвьен и Стен четыре часа подряд обыскивали дом полковника Лунде.

— А чердак? — спросил я. — Ведь это огромное помещение! Два человека не могли перерыть его за четыре часа. Почему же сумку не спрятали на чердаке?

— Ее не спрятали ни на чердаке, ни в доме по одной-единственной причине… Для этого не оставалось времени. И некто торопливо — с поразительной находчивостью — обмотал ее вокруг ветки прямо под окном.

— А почему ее не сожгли?

Я смутно понимал, что задаю наивные вопросы. Во всяком случае, звучали мои вопросы по-детски. Все они начинались со слова «почему».

— Если бы сумку сожгли, мы бы это узнали. Мы взяли пробы золы из всех печей в доме. Когда жгут материю, золу ее определить очень легко. И к тому же надолго остается особый запах. А тот, кто взял сумку, разумеется, знал, что мы следуем за ним по пятам.

— Или за ней, — сказал Кристиан.

Это были первые слова, которые он в этот вечер произнес, если не считать чисто медицинских замечаний о моем виде и самочувствии.

— Ничего не понимаю, — сказал я. — В доме царит мир… мир и уют. Пожалуй, даже гармония. Никто никому резкого слова не скажет. Каждый занят своим делом — в доме поддерживается образцовый порядок, а это не так просто. Полковник Лунде ходит на службу, мы остаемся дома. Я занимаюсь с Викторией; по вечерам мы сидим в гостиной. В первой половине дня — после занятий с Викторией — я обычно совершаю прогулку в обществе двух дам. Либо с фрёкен Лунде и Люси, либо с Викторией и Люси, либо с фрёкен Лунде и Викторией. Я никогда не оставляю двух дам вместе. Я же нанят присматривать за ними…

— Значит, когда ты отправляешься на прогулку с двумя дамами, третья остается дома одна?

— Иногда я беру с собой всех трех…

— Но по отдельности не берешь ни одну?

— Нет.

— Значит, временами во всем доме остается только один человек.

Я отпил еще глоток виски.

— Совершенно верно, — сказал я. — Три минус два будет один.

— Тогда у той, которая остается дома, в полном распоряжении весь чердак, — сказал Карл-Юрген.

Я снова потянулся за сигаретой. Вывод Карла-Юргена был до смешного очевиден.

— И что же из этого следует, Мартин?

Я не собирался делать карьеру в полиции. И все же Карл-Юрген явно испытывал меня, словно желая удостовериться, что я способен мыслить самостоятельно и логично. И я с честью выдержал испытание.

— Полковник Лунде, — сказал я, — единственный человек, который днем никогда не остается дома один.

— И что же?

— Значит, ночью по чердаку бродит полковник Лунде. Ты это хотел сказать, Карл-Юрген?

— Я ничего не хотел сказать. Я просто сделал выводы из твоих слов.

— И все равно ты ошибаешься, — сказал я, — ведь полковник Лунде всегда—и до того, как я поселился в его доме, — первую половину дня проводил на службе. Так что, если даже я выхожу днем прогуляться с двумя дамами Лунде на буксире, ночь все же самое подходящее время для действий. Так все запуталось… я…

Крепкое виски ударило мне в голову. Я почувствовал головокружение.

— Вы не выпьете со мной за компанию?.. Я…

— Нет. Тебе, Мартин, лучше отправиться домой и лечь спать. Я отвезу тебя. Не могу же я допустить, чтобы при проверке полицейской машины за рулем вдруг обнаружили нетрезвого водителя. Заодно я прихвачу сержанта Эвьена.

— Спасибо, Карл-Юрген, — поблагодарил я.

Псу скомандовали: «На место!» Хозяин ведь уже взял у него из пасти свою газету.

— А сумка… — сказал я.

— Я сейчас же отправлю ее в лабораторию. Можешь быть спокоен, мы исследуем ее самым тщательным образом. Хотя едва ли мы что-нибудь найдем.

— Кое-что ты все же найдешь, — вдруг произнес Кристиан.

Мы с Карлом-Юргеном уже подошли к двери. Но, остановившись как по команде, мы взглянули на Кристиана, Он невозмутимо сидел на своем стуле и курил.

— Что я найду, Кристиан?

— Ты найдешь в ней землю.


Карл-Юрген вел машину, мы оба молчали. Я был утомлен до крайности и слегка пьян. Я не стал звонить, а тихо постучал в дверь. Сержант Эвьен сразу же мне открыл.

— Все в порядке? — спросил Карл-Юрген.

— Тихо, как в могиле, господин инспектор.

Сержанту Эвьену следовало бы осторожнее выбирать выражения.

«Тихо, как в могиле?..»


Какое-то время я лежал без сна и слушал, как ветка стучится в стенку рядом с моим окном. Ветка, которую я прежде так исступленно ненавидел. Теперь это прошло. Она словно стала моим другом. Мне даже нравилось лежать и слушать, как она стучит.

Виски, которым меня напоил Кристиан, оказало свое действие. Я устал, но на душе у меня было спокойно.

Все уладится. Сумка у Карла-Юргена. Кристиан сказал, что в ней найдут землю, Кристиан говорит такие странные вещи… Про землю, например, и про кровь… Все уладится. А Кристиан пусть сам обдумывает свои таинственные схемы.

И я в блаженном моем опьянении и прекраснодушии не знал, что именно странные схемы Кристиана и однажды неосторожно сказанная им фраза не на шутку встревожили убийцу. Ведь только убийца был способен понять все значение умозаключений Кристиана и той самой фразы.

И я не подозревал, что именно по этой причине убийца поспешит нанести очередной удар.


Я знаю, что ярости надо давать выход. Мой друг психиатр часто говорит, что брак, который обходится без битья посуды, — нездоровый брак.

У меня не было жены, и потому моя ярость обратилась против еловой ветки.

И мне это помогло. Ненависть, страх, возбуждение — все излилось на несчастный еловый сук. Да, мне это помогло.

И к тому же я нашел сумку для рукоделия.

Теперь мне дышалось гораздо легче в этом доме. И легко было вновь окунуться в уют и покой семейства Лунде — покой, который нарушал только Карл-Юрген с его логическими выводами или Кристиан с его странными умозаключениями.

Я теперь не был уверен, что Люси действительно так недовольна своей жизнью, как она говорила. Когда она забывала о своем амплуа роковой женщины, то казалась просто-напросто милой домовитой хозяюшкой. Я даже раз-другой слышал, как она поет. А пела она и вправду отлично, хотя ей не удалось убедить в этом Норвежскую оперу.

Виктория занималась. Время от времени она искоса поглядывала на меня. В ее зеленых глазах под черной челкой появилось новое выражение. Она что-то измыслила себе, и было совершенно ясно, что именно… Я ведь тогда поцеловал ее и сказал, что поцелуй не доставил мне удовольствия. Я хорошо знал девчушек этого возраста. У меня были сотни таких учениц. И я помнил все записочки — трогательные признания в любви, которые находил в тетрадках для сочинений. Помнил, как девочки, написавшие их, заливаясь краской, искоса поглядывали на меня, когда я появлялся в классе на другой день. Что ж, небольшое увлечение невредно. Это только поможет ей рассеяться.

Полковник Лунде приходил и уходил с истинно военной точностью. По нему можно было проверять часы.

Меня никогда не интересовало военное дело. Я знал лишь, что это необходимая вещь. Но теперь у меня вдруг возник к нему интерес. В сущности, это настоящая наука. Иногда по вечерам я заглядывал в специальный журнал или книгу полковника, и случалось, он объяснял мне то, что читал. Это был новый, совершенно незнакомый мне мир, причем маршировка и явка в казарму ровно в двадцать два ноль-ноль отнюдь не исчерпывали его сути, как я прежде предполагал.

Иногда по вечерам мы играли в бридж. Полковник Лунде играл лучше всех, как и следовало ожидать.

В приливе благорасположения я научил своих хозяев играть в покер. Никто не был шокирован моей затеей. Лучше всех играла Люси. Вот этого я никак не ожидал.

Я полюбил мою безобразную комнату с окном, в которое заглядывала моя подруга — еловая ветка, и с видом на зимний Осло.

По вечерам город напоминал кусок черного бархата, по которому для услаждения взора протянули нити жемчуга и самоцветов.

А днем он был похож на игрушечное селение, которое, широко раскинувшись, взбиралось на холмы вокруг Экеберга.

— Какая красота… В жизни не видел ничего подобного, — сказал я Виктории.

— Советую тебе полюбоваться видом с башни над чердаком, — ответила она.

Чердак.

Я словно очнулся от сна. Прекрасный повод. Прекрасный — и совершенно естественный.

— А это можно, Виктория?

Она сложила книги.

— Идем!

С чердака мы с Викторией сразу же поднялись по маленькой винтовой лестнице в башню. Лестница была узенькая и тесная. На ступеньках висела паутина и валялись дохлые мухи. С винтовой лестницы открывалась дверца на крохотную площадку, там был флагшток.

Мы немного постояли любуясь. Вид и в самом деле был прекрасен. И тут вдруг я утратил всякий интерес к городскому пейзажу.

— Для чего эта башня, Виктория?

— Понятия не имею. Наверное, для флагштока… хотя у нас есть другой флагшток — в саду. Чтобы у дома был внушительный вид, надо думать. Ведь так, кажется, строили в конце прошлого века? Всякие там башни… и высокие стены… эффекта ради.

— Да, наверно, — согласился я.

И мы снова спустились на чердак.


Чердак в большом доме полковника Лунде был великолепен. Великолепен для какого-нибудь фильма ужасов. Бродить здесь по ночам мог только бесстрашный человек. Я бы нипочем не поверил, что на свете существуют такие чердаки — разве в фильмах Хичкока.

Углы, закутки, односкатная крыша с двумя слуховыми окошками, сундуки, этажерки, паутина, старая детская коляска, чемоданы, пыль, стоячая вешалка, манекен на треножнике и ржавая птичья клетка…

— Ну и ну!.. Послушай, Виктория, два поколения обитателей этого дома тут, видно, ни разу не прибирали. Куда только смотрит пожарная охрана?

— Даже пожарной охране не справиться с тетей Мартой, — сказала Виктория.

— Стало быть, здесь, на этом чердаке, прабабушка Лунде, если верить ее словам, что-то спрятала?

— Да.

— Найти это нелегко, даже если она вправду что-то спрятала, — сказал я.

— Да. Особенно когда не знаешь, что надо искать.

По углам чердака висели под стеклянными абажурами электрические лампы. Дневной свет проникал лишь через слуховые окна. Скудное освещение еще больше усиливало призрачную атмосферу чердака. Весь он казался громоздкой театральной декорацией. Я вспомнил «Дикую утку» Ибсена. Если бы Ибсен показал нам чердак, он, наверное, был бы таким, как этот. Я вспомнил Гедвигу. И взглянул на нее, то есть, понятно, взглянул на Викторию.

Она стояла прямо передо мной, совсем близко. И снова я заметил все тот же взгляд исподлобья. Словно она что-то задумала, и это что-то весьма занимало ее.

«Почему она так скверно одета? — подумал я. — Почему Люси не займется ею хоть немножко? Ничего особенного ведь и не нужно. Два-три платья… хорошая прическа…»

Она словно прочла мои мысли.

— Тебе по-прежнему не хочется меня поцеловать? — спросила она.

Она стояла слишком близко от меня. Ведь она еще ребенок… всего лишь подросток, а я — ее учитель.

Я кашлянул.

— Прекрасный вид, Виктория… А теперь пойдем вниз.

Она начала спускаться по лестнице.

Мы сошли вниз и вновь расположились в странной комнате с громким названием «Зимний сад». Здесь были прямоугольный стол, на котором лежали учебники, два венских стула и четыре горшка герани, которым комната и была, видимо, обязана своим названием.

Виктория раскрыла книгу.

— Вот насчет гражданской войны… — сказала она. — Я не совсем понимаю, почему генерал Брэгг…

Я толком не слушал. Странная атмосфера чердака все еще не отпускала меня.

— …А прабабка Лунде была очень стара?.. — спросил я.

— Очень. Ей было больше девяноста лет.

Я задумался. Не то чтобы о чем-то определенном, но в данный момент генерал Брэгг меня мало интересовал.

— Твоему отцу шестьдесят два года, — сказал я. — Это я знаю. А сколько лет его сестре?

— Какой сестре? — спросила Виктория.

Я взглянул на нее, не веря своим ушам.

— Тете Марте, — сказал я.

— А-а! Тетя Марта… Она ему не сестра.

— Не сестра?

— Нет. Она его кузина. Ей пятьдесят восемь лет.

Пятьдесят восемь лет! Я знал многих женщин, ее ровесниц. Одни были степенные, другие довольно прыткие, каждая по-своему. Но фрёкен Лунде, которая, значит, приходилась полковнику Лунде не сестрой, а кузиной, принадлежала другому миру. Ее мир вполне соответствовал атмосфере этого старого, кишащего призраками дома конца прошлого века. И все равно, хотя ничего особенного я не узнал, мне казалось, будто я обнаружил мину на ничейной земле.

— Виктория, — сказал я, — я не люблю насильно вытягивать сведения из людей.

— Ты только притворяешься, будто не любопытен. А на самом деле ты невероятно любопытен. Как благородно это звучит: «Не люблю насильно вытягивать сведения из людей»!

Я снова взглянул на нее.

— Хорошо, Виктория. Пусть будет так. Наверно, ты права. Но ведь все считают, что фрёкен Лунде сестра твоего отца?

— Мало ли кто что считает? Это ровным счетом ничего не значит.

— Конечно, нет.

Неожиданно прабабка Лунде ожила в моем воображении. Я впервые подумал о ней как о живом человеке.

— Ты права, Виктория. Я любопытен. Теперь, когда я это признал, можешь ты рассказать мне все по порядку?

Она взяла шариковую ручку и начала щелкать штифтиком. Театральная пауза. Я ждал.

— Вообще-то рассказывать больше нечего. Тетя Марта — папина кузина. Она всегда здесь жила. Больше ей жить негде. Ты, наверно, считаешь, что у нее довольно старомодный вид… но ведь и у меня такой же? В этом доме все выглядят старомодно. Кроме Люси…

— Но если прабабушка Лунде действительно спрятала на чердаке что-то чертовски — извини, я хотел сказать, что-то необычайно ценное, тогда твой отец и твоя… твоя тетя Марта имеют по закону равные права наследования?

— Да.

— Ты все это знаешь, Виктория?

— Конечно. Я читала книгу «Юрист на дому».

— Но послушай…

— А после отца право наследования принадлежит мне. Совместно с Люси.


Кому, как не мне, знать современных подростков! Ведь на протяжении многих лет я ежедневно встречался с ними в школе Брискебю.

Люди говорят, будто все подростки одинаковы. Люди говорят ерунду. Каждый подросток, как и каждый новорожденный младенец, — личность, причем в несравненно большей мере, чем взрослый.

Я никак не предполагал, что Виктория может разбираться в юриспруденции — наверно, потому, что она вела такую замкнутую жизнь, была плохо одета, не имела друзей, жила с людьми намного ее старше, которые сделали свой мирок ее миром, и еще потому, что она была так трогательно неопытна. Я никогда не свыкнусь с мыслью, что в душе каждой женщины таятся самые неожиданные свойства. Вот и Виктория, тоненькая Виктория, безобразно одетая, с черной челкой и зелеными, сверкающими, как звезды, глазами…

— Так что тебе непонятно про генерала Брэгга?

— Битва под Чаттанугой, — ответила она. — Я понимаю генерала Гранта. Но не генерала Брэгга. Он атаковал с фланга. А если бы он зажал войска противника в тиски, генералу Гранту пришлось бы отступить…

Она не зря была дочерью полковника.

— Я тоже этого не понимаю, — сказал я, совершенно сраженный. — Мы должны просто принять это как исторический факт.


Виктория обладала удивительной способностью смущать меня.

Теперь я остерегался ее по разным причинам. На занятиях, сидя рядом с ней за столом, я старался сохранять между нами подобающее расстояние. И еще я должен был оберегать ее, хотя толком не знал, от чего. «Виктория тревожит меня», — сказал ее отец.

Еще неделя занятий — и февраль сменился мартом.

Как-то вечером мы сели играть в карты. Виктория была, как никогда, молчалива. Мне это не понравилось.

Потом мы слушали последние известия.

В доме полковника Лунде радио включали только для того, чтобы послушать последние известия и сводку погоды.

— Потепление, — сказал полковник. — Пора уже. Зима выдалась слишком снежная. Что ж, спокойной ночи!

Все встали. Командовал здесь, как всегда, полковник Лунде. И сигнал отбоя следовал сразу же за последними известиями. Всегда.

— Я потушу свет, — сказал я.

— Спасибо, доцент Бакке.

Все вышли из гостиной, и вскоре я услышал, как захлопываются двери на втором этаже. Я знал: тот, кто попадет в ванную комнату последним, будет принимать самый холодный душ. Обычно последним был полковник Лунде или же я. Сегодня последним наверняка буду я.

Распахнув окно, я выкурил несколько сигарет. Полковник Лунде не любил запах табачного дыма. Я загасил последнюю сигарету, закрыл окно, потушил свет и отправился принимать холодный душ, чтобы затем лечь в постель.

В коридоре на втором этаже было, как всегда, почти совсем темно. Полковник Лунде экономил электроэнергию. И, как всегда, было совсем тихо.

Или, может быть, не совсем?

До меня донесся слабый звук, который я не сразу распознал. Я стоял не шелохнувшись и прислушивался. Звук доносился из комнаты Виктории.

Я подошел к ее двери и снова прислушался. И тогда я понял, в чем дело.

Виктория плакала.

Она не рыдала, не всхлипывала — в том-то и был весь ужас. Вся во власти горечи и отчаяния, она плакала почти беззвучно.

Я постучал в дверь. Она не ответила. В комнате стало тихо. Я опять постучал.

— Виктория, это я.

Я говорил шепотом, но не сомневался, что она меня слышит. Только бы меня не услышал никто другой.

— Можно мне войти, Виктория?

По-прежнему никакого ответа.

Я распахнул дверь и вошел.

Виктория еще не ложилась. Она сидела за своим некрашеным письменным столиком, уронив голову на руки, и не подняла ее, когда я вошел.

Я взял стул, стоявший у железной кровати, и пододвинул его к столу. Я не знал, что мне делать.

— Виктория, — начал я, — может, ты скажешь мне, почему ты плачешь?

Она шмыгнула носом. Я достал из кармана платок и протянул ей.

Она подняла голову и повернулась ко мне вместе со стулом.

Теперь она сидела прямо против меня. У нее было такое несчастное заплаканное лицо, что у меня сжалось сердце. Пусть это звучит банально, но и в самом деле у меня сжалось сердце.

— Я плачу вовсе не из-за того, из-за чего ты думаешь, — сказала она.

Мне стало страшно.

Она улыбнулась.

— Не надо пугаться, Мартин…

Наверно, я ошибался, воображая, будто у меня непроницаемое лицо. Но, может быть, просто Виктория с ее поразительной чуткостью мгновенно читала все мысли на лицах людей.

— …не так это серьезно, как ты думаешь.

Я вообще ничего не думал.

— Почему ты плачешь, Виктория?

Она теребила пальцами носовой платок.

— Сегодня день моего рождения, — сказала она.

Бедняжка Виктория. День ее рождения. И никто об этом не вспомнил, никто ее не поздравил.

— Поздравляю тебя, Виктория! — сказал я.

Она улыбнулась. И я подумал о солнце, сверкающем в небе после дождя. Но я понимал: коль скоро у меня стали появляться мысли о солнце после дождя, значит, мне следует держать себя в руках.

— Спасибо, — сказала она.

— И… и сколько тебе исполнилось, Виктория?

— Двадцать один год, — сказала она.


Я почувствовал себя круглым дураком, и вид у меня, наверно, был соответствующий. Она все поняла. Повернувшись к письменному столу, она выдвинула ящик, достала оттуда какую-то бумажку и протянула мне.

— Вот, Мартин, моя метрика. Никто не верит, что мне столько лет…

Я уставился на метрику.

А ведь я, болван эдакий, вообразил, что ей лет шестнадцать или семнадцать! И все потому, что мне поручили готовить ее к экзаменам на аттестат зрелости. Я даже не удосужился спросить. И я целовал ее, да еще высокомерно заявил, будто это все равно, что целоваться с деревяшкой.

— Значит, ты… ты взрослая, Виктория…

Не слишком остроумное замечание.

— Да, как будто.

— Виктория, — сказал я. — Вот что. Запри за мной дверь. Никого не впускай. Погоди ложиться. Я вернусь через полчаса. И не плачь.

— Я больше не плачу.

— Погоди ложиться… я хочу…

— Я подожду, — сказала Виктория.


Намного превысив дозволенную скорость, я мчался на машине к себе домой, на Хавфьордсгате.

Когда я вошел в квартиру, мне показалось, будто я в чужом доме. Я не был здесь больше двух месяцев. Только идиот мог жить в этой сверхсовременной квартире. И этим идиотом был я.

Я бросился в угол комнаты к шкафу, в котором стояли вина. Есть ли там шампанское? Обычно я держал дома бутылку для непредвиденных торжеств. И правда, бутылка нашлась, Я взял ее. На всякий случай я захватил еще два стакана.

Затем с той же недозволенной скоростью помчался к Холменколлосену.


Виктория ждала меня.

Я поставил стаканы на ее письменный стол, затем откупорил шампанское. Пробка, выстрелив в потолок, упала на пол. Виктория наклонилась и подняла ее, а я тем временем наполнил стаканы.

— Это шампанское, Мартин? Я еще никогда…

— Когда человеку двадцать один год, полагается пить шампанское, — заявил я с важным видом. — Прошу, Виктория…

Она сделала небольшой глоток, потом залпом выпила весь стакан.

— Шампанское довольно крепкий напиток, Виктория… ты… я…

Я поднялся. И кашлянул. Так полагается в торжественных случаях.

— Виктория, — начал я. — В день твоего рождения и совершеннолетия разреши мне поздравить тебя с этой знаменательной датой и пожелать тебе счастья — отныне и навеки!

Говорил я, разумеется, косноязычно, но от души. Главное, она видела, что я говорю от души.

Я снова сел. И не знал, о чем с ней разговаривать. Я даже вспомнил генерала Гранта.

— Можно сигарету, Мартин?

Я дал ей сигарету. Виктория выпускала дым тоненькими колечками.

— А сколько лет тебе самому, Мартин?

— Мне? Мне… г-мм… мне тридцать пять.

— Вот как!

Она улыбнулась. И опять я — не без причины — почувствовал себя болваном.

Я снова налил ей шампанского — на этот раз всего полстакана. Затем я наполнил свой стакан. Так мы молча сидели и курили. Никогда еще я не видел, чтобы так праздновали день рождения.

Я посмотрел на часы.

— Скоро уже двенадцать, — сказал я. — Тогда и конец празднику. Бутылку пробкой не затыкай… остаток допьешь завтра вечером… к тому времени шампанское выдохнется… то есть перестанет шипеть, но оно все равно будет вкусное. Пробку сохрани… это приносит счастье…

Я снова встал.

— Спокойной ночи, Виктория, — сказал я.

Она встала и подошла ко мне. Я пережил трудное мгновение.

— Спокойной ночи, Мартин. И большое спасибо. Я никогда не забуду этот день рождения.


Во время наших утренних прогулок с двумя или тремя дамами Лунде мы любили захаживать на Холменколлен.

Температура держалась немного ниже нуля, но солнце светило каждый день. Весь холм, трибуны, строительные леса были заполнены людьми из Общества лыжников. Мы присаживались на какой-нибудь из трибун и, подставив лицо солнцу, любовались царившим вокруг оживлением.

Все радовались снегу и слабому морозу.

Не радовался только Карл-Юрген. Он ждал, когда снег на кладбище Вэстре подтает. Подтает настолько, чтобы он мог начать свои поиски. Поиски, которые, возможно, ни к чему не приведут.

Я не мог больше терпеть и позвонил ему. У меня была к нему просьба.

Я позвонил ему вечером, когда семья Лунде играла в бридж.

Я улучил минуту, когда игра была в самом разгаре. Полковник Лунде объявил четыре в пиках, дублировал и оказался в опасном положении; я счел, что никто из игроков теперь не оторвется от карт. Полковник Лунде не разрешит никому покинуть строй.

Я прошел через столовую в холл — к телефону.

— Карл-Юрген, это я, Мартин. У меня к тебе небольшая просьба. Довольно ребячливая. Речь идет об играх в Холменколлене… да, в воскресенье… прыжки с трамплина. Мы с Кристианом всегда, с детских лет, ходили туда вместе. В сущности, это у нас как бы единственный в году семейный праздник. В этот день Кристиан даже оставляет свою возлюбленную, кто бы она ни была. Мы всегда стоим в одном и том же месте: у самой высокой сосны, слева от посадочного склона. Можно мне уйти… одним словом… можно мне в этот день оставить семейство Лунде?

— А какие планы у семейства на этот день?

— Я выяснил. Разумеется, осторожно. Они тоже всегда ходят в этот день на Холменколлен. Они же, в сущности, на холме и живут или, если хочешь, совсем рядом… Я им рассказал, что мы с Кристианом, по семейной традиции, встречаемся у сосны…

— А ты не мог бы пойти туда вместе с семейством Лунде?

— Знаешь, мы с Кристианом…

Секунду телефон молчал.

— А вдруг семейство Лунде не пойдет туда или, скажем, половина семьи останется дома, что тогда, Мартин?

— Не думаю, что кто-нибудь останется дома… но все может быть…

Карл-Юрген снова смолк. Он никогда не говорил лишнего.

— Вообще-то в это воскресенье, в день Холменколленских игр, бояться вроде бы нечего. Народу будет полным-полно…

— Не меньше восьмидесяти тысяч, — вставил я.

— …а спокойствия ради я пришлю Эвьена. На тот случай, если кто-нибудь из Лунде останется дома. Пусть сержант погуляет в саду…

— Сержант Эвьен мало подходит для этого, — сказал я. — У него чересчур приметная внешность.

— Верно. Я пришлю другого. Тот никому не бросится в глаза. К тому же в день состязаний, наверно, многие захотят пройтись к холму через сад полковника Лунде.

— Конечно, — подтвердил я.

— Хорошо, Мартин, я отпущу тебя. Надеюсь, вы с братом хорошо проведете время.

— Спасибо, — сказал я.

Когда я вернулся в гостиную, полковник Лунде уже успел благополучно выбраться из опасного положения.


Я не знал, что именно в этот день — самый радостный в Осло день народного торжества — Карл-Юрген начал свои невеселые поиски на кладбище Вэстре. Я не знал ничего, пока он сам мне это не рассказал.

Что и говорить, день был выбран удачно.

Не знал я и того, что на кладбище была Люси. Наверно, ей что-то подсказало шестое чувство. Она стояла, наполовину скрытая большим надгробьем, и все видела. Точнее, почти все.

Но сержант Эвьен ее заметил. И сержант сказал Карлу-Юргену, что она там стоит. Оба притворились, будто не замечают ее.

— Почему вы притворились, будто не заметили ее, Карл-Юрген?

— Я хотел увидеть ее реакцию.

— А когда пришла Люси?

— Сержант Эвьен заметил ее около девяти.

Карл-Юрген привел с собой семь человек. Они принесли два огнемета, чтобы растопить метровый слой снега над могилами вблизи высокого камня со странной надписью. Работа велась на участке радиусом примерно метров в тридцать вокруг могилы фру Лунде. Пятеро копали, двое орудовали огнеметами.

Карл-Юрген начал поиски, не слишком рассчитывая на успех.

Он начал их исключительно под влиянием слов Кристиана об орудии как символе преступления — об орудии, которое преступник выбрасывает, как бы стремясь зачеркнуть этим содеянное.

— Я не верил, что найду его на кладбище, Мартин. Обычно орудие выбрасывают подальше от места преступления. Но я не мог забыть слов Кристиана о символическом акте — и решил попытаться найти его. И я его нашел. Оно лежало за невысоким могильным камнем, врезавшись в ствол карликовой сосны.

Это была тяжелая отвертка с двухсантиметровым лезвием, острым, как бритва.

Ее подобрал сам Карл-Юрген. Он взял ее, предварительно обернув пальцы тряпкой, которую ему подал один из полицейских.

На кладбище стояла полная тишина.

Затем Карл-Юрген вложил отвертку в портфель, его люди собрали свои лопаты и огнеметы, а одному из рабочих поручили вновь аккуратно засыпать снегом место преступления. «Место преступления».

Когда Карл-Юрген поднял глаза, Люси уже не было. Он взглянул на часы. Десять минут двенадцатого.

— А отпечатки пальцев… на отвертке, Карл-Юрген?

— Отвертка пролежала в снегу более двух месяцев. Но мы найдем отпечатки. Мы найдем также следы крови. Это будет кровь фрёкен Лунде. А отпечатки будут принадлежать тому, кто держал отвертку в руках. Но, увы, на это потребуется много времени. Не меньше двух-трех недель.

Карл-Юрген не ошибся. Он обнаружил следы крови из раны на лбу фрёкен Лунде. И он нашел отпечатки пальцев того, кто держал отвертку.

Но всего этого я не знал в то воскресное утро, когда, охваченный детской радостью, взбирался на гору Холменколлен вместе с братом.


Каждый год в этот день, приколов к карману темно-синей куртки эмблему Общества лыжников и уложив в рюкзак бутерброды, термос с горячим кофе, бутылку пива и коньяк, мы отправлялись в путь. Совсем как в детстве, если не считать коньяка. Когда мы были мальчишками, мы брали с собой лимонад.

Мы поднимались в гору, следуя за толпой — за этим неповторимым стадом норвежцев, в котором, по крайней мере в этот день — единственный день в году — все добры друг к другу и царят мир и согласие.

В этот день даже полиция становилась Доброй Тетей. В этот день даже автомобили дипломатов останавливались на почтительном расстоянии от трибун, и все представители дипломатического корпуса — как европейских, так и более экзотических стран — в самых диковинных нарядах спешили наверх, к своим местам у лыжного трамплина.

Светило солнце, и дорога сверкала под ногами восьмидесятитысячной толпы стопроцентных норвежцев, преисполненных доброжелательности и благодушия.

Мы с Кристианом плыли наверх вместе с толпой, которая нисколько не редела, заполняя каждый квадратный сантиметр трибун, замерзшего озерца и пригорка, где не надо было платить за зрелище.

Мы нашли наше привычное место у самой высокой сосны.

От легкого ветерка заколыхались флаги — флаги всех стран, участвующих в состязаниях.

Мы пришли за час до начала, как у нас было принято. Можно ведь и подождать. Все были готовы ждать. Что нам стоит!

Это был день всенародного братства. Солнце светило на бутерброды и термосы, на детей, которые вдруг исчезали, но тут же отыскивались, на мужчин, деловито отмечавших что-то на листках программы, а затем поглощавших колбасу и бульон из бумажных стаканчиков и время от времени торопливо прикладывавшихся к коньяку.

Час дня.

Прибыл король.

Четыре гвардейца на трамплине затрубили в трубы. Затем раздались звуки гимна.

Мы с Кристианом стояли, сжимая в руках синие лыжные фуражки; казалось, трибуны вздыбились, потому что все зрители встали.

Торжественное чувство, от которого радостно замирало сердце, охватило меня.

Начались пробные прыжки.

Затем с каждой стороны появились трамбовщики в красных свитерах и синих лыжных брюках. Утрамбовав посадочный склон трамплина, они удалились.

Началось.

Меланхолический трубный глас возвещал каждый новый прыжок; на всех пяти табло вспыхивали баллы; зрители что-то отмечали на листках программы и с волнением ждали появления фаворитов.

Синий вертолет прессы кружил над нами, и фотограф снимал с птичьего полета старый добрый холм, который белел, как гигантская вспенившаяся и застывшая волна, в пестром море десятков тысяч голов, похожих на разноцветные леденцы.

После первого тура стало ясно, что самый опасный соперник норвежцев — Канкконен.

Энгану не повезло, но у нас ведь был еще Виркола. Я притопывал ногами, чтобы согреться, и вместе со всей разношерстной толпой ждал выхода Вирколы.

— Он должен выиграть, — сказал Кристиан. — Подумать только, я волнуюсь совсем как в тот день, когда прыгали братья Рюд. Неужели, Мартин, мы никогда не станем взрослыми?..

— Надеюсь, что нет. Во всяком случае, не в день лыжных состязаний на Холменколлене.

Снова прозвучал меланхолический глас трубы.

— Чтобы победить, Виркола должен прыгнуть по меньшей мере метров на девяносто — и притом безупречно…


С того места, где мы стояли, Бьерн Виркола виделся нам темным упругим мячиком на фоне трамплина.

И вот он прыгнул.

Восемьдесят тысяч человек судорожно глотнули воздух; казалось, раздался один-единственный глубокий вдох, и все затаили дыхание.

Виркола выпрямился всем телом, на какой-то миг расправил руки как крылья. Затем, прижав руки к бокам, он вытянул туловище параллельно лыжам и застыл в полете, которому, казалось, никогда не будет конца.

Девяносто два метра!

Буря восторга захлестнула толпу, которая тут же снова затаила дыхание, потому что на пяти табло появились баллы за стиль прыжка.

> 19 — 19,5—19,5—19,5—20!

Я думал, что лопну от счастья. Я — крохотная частица огромной толпы, взорвавшейся ликованием!

Вопль восторга, подобно реву стартующего реактивного самолета, вознесся к синему, безоблачному небу.

— Победа! — кричал я. — Мы победили!

Мы!.. Это Виркола, и я, и все иностранцы, и дипломаты, и пьянчуги, и все, все праведники и грешники — все люди в этот чудесный день!

— Первый раз в жизни вижу такое! — сказал я, оборачиваясь к брату.

Но Кристиана рядом со мной не было.

Рядом со мной стоял какой-то мужчина, а у него на рюкзаке сидел мальчуган.

— Кристиан, — позвал я.

И тут я ощутил на своих ногах какую-то тяжесть.

Кристиан, видимо, поскользнулся и упал. Он лежал скорчившись на снегу между мною и мужчиной с рюкзаком, на котором сидел мальчуган.

— Кристиан…

Брат не ответил. Он лежал недвижимо.

Склонившись над ним, я уставился на его спину.

Я ничего не слышал. Ничего не чувствовал. Казалось, я в безвоздушной камере — наедине с братом, лежащим у моих ног. А в синей куртке на его спине было крохотное, опаленное по краям отверстие.

Я сбросил рюкзак, сорвал с себя куртку и прикрыл ею Кристиана. Не знаю, почему я так сделал. Я тогда не мог думать. И чувствовать не мог. Я только действовал.

— Скорей санитаров! — сказал я мужчине с рюкзаком. — Мой брат потерял сознание.

Потерял сознание? Кристиан… Кристиан…

Совершенно бесстрастно я констатировал, как отлично работает «Скорая помощь». Она прибыла через несколько минут. С носилками.

Снова и снова раздавался меланхолический глас трубы, возвещавший очередной старт, никто не обращал на нас ни малейшего внимания. Ни на санитаров, которые быстро шагали с носилками, ни на меня, шедшего рядом.

Ближайшая санитарная машина стояла на Холменколвайен.

Я сел в машину рядом с носилками.

Завыла сирена, и автомобиль сразу же набрал скорость. «Все в этой стране делается как надо, — думал я. — Даже сегодня… а что сегодня?.. Ах да, воскресные состязания на Холменколлене… даже сегодня на улицах, должно быть, десятки тысяч людей… даже сегодня полиция гарантирует зеленую улицу санитарной машине… Санитарная машина… и в ней Кристиан? Кристиан…»

На этот раз мы не поехали в Уллевол. В ту больницу, что всегда была для меня якорем спасения: я всегда знал, что найду там Кристиана и он сделает все необходимое.

— Кристиан… — сказал я.

Он не шелохнулся. Я не узнавал его. Его чистое волевое лицо было спокойно, словно во сне.

Я осторожно откинул с его груди шерстяное серое одеяло, которым его прикрыли санитары. Я увидел, откуда вышла пуля: на его груди, прямо под карманом, была приколота эмблема Общества лыжников. Я увидел отверстие с бурыми опаленными краями — оно было больше другого, того, что я обнаружил у него на спине.

Кристиан… Кристиан…


Я карабкался вверх, выбираясь из серых туч. Я рвался к чистому небу, воздуху, свету… Но тучи, сгустившись, обратились в снег. И снег душил меня, и я утонул в нем…

Темная птица взмыла со снега ввысь, и этой птицей был я. И я летел куда-то долго-долго…

— …девяносто два метра! — объявил я.

Я слышал чьи-то голоса или, может быть, это были крики восторга, потому что я пролетел так далеко. Но прислушиваться не хотелось. И снова я потонул в снегу. Потом я снова карабкался сквозь серые тучи. Где-то там, над тучами, должен же быть просвет?

Достаточно было открыть глаза. Теперь я слышал голоса… они раздавались где-то высоко-высоко в небе… и мне очень хотелось увидеть тех, кому они принадлежали. Но это было так трудно.

Снова послышались голоса. Что они говорили?.. А может, был только один голос? Нет, два.

— Мартин, — произнес первый голос.

Кто такой Мартин? Ах да, Мартин — это же я, человек, летающий выше и дальше всех. Но, может быть, я вовсе никуда не летал? Может, я просто лежал без движения? И что за белое облако надо мной?

Потолок. Обыкновенный беленый потолок. Но где же те голоса?

— Мартин, — повторил прежний голос. — Ты не спишь?

Я отвел глаза от потолка, и передо мной возник Карл-Юрген. Я смутно различал его силуэт, а он словно колыхался надо мной, и было у него два лица, которые никак не сливались в одно. Я пытался разглядеть оба лица, изо всех сил стараясь смотреть на них в упор, так, чтобы вместо двух увидеть одно. Право, не бывает же двуликих существ? Впрочем…

— Янус, — сказал я.

— Да нет, это же я, — отозвался Карл-Юрген. — Ты только не волнуйся.

А я и не волновался. Мне было хорошо. Правда, я был немного сердит на Карла-Юргена за то, что он не дал мне досмотреть такой чудесный сон: подумать только, я был птицей, парившей в воздухе дольше всех других. Я снова закрыл глаза. Но тут послышался второй голос.

Был голос и была рука, лежавшая на моем запястье. Голос был приятный, мягкий, с легкой картавостью. Хорошо бы узнать, кто это так мило картавит.

Надо мной склонилось ласковое женское лицо, Я увидел седые волосы с пробором посередине, а над пробором — белый чепец.

— Как вы себя чувствуете, доцент Бакке? — спросил приятный голос женщины с ласковым лицом.

Я внимательно оглядел ее К ее воротничку была приколота эмблема: красный крест на белом поле. Сегодня, как видно, все было белое.

— Прекрасно, — ответил я.

— Вы только не волнуйтесь, — произнес ласковый голос.

Голова у меня была ясная, легкая. До меня вдруг дошло, что не очень-то учтиво так вот валяться в присутствии дамы. Я широко раскрыл глаза и понял, что уже не сплю.

И тогда я все вспомнил.

— Кристиан! — крикнул я. И попытался встать. Надо мной склонилось тонкое лицо, и я снова увидел седые волосы с пробором посередине.

— Вам можно сесть, доцент Бакке, если только вы обещаете не волноваться.

— Кристиан…

Карл-Юрген тоже наклонился ко мне.

— Все в полном порядке, Мартин. Кристиан чувствует себя превосходно, просто отлично.

Тут только я совсем очнулся.

Я лежал на койке под серым шерстяным одеялом в комнате с белыми стенами, и около меня были двое: Карл-Юрген и старенькая медсестра.

— Где я?

— В пункте «Скорой помощи».

— А почему не в Уллеволской больнице?

— Если уж ты шлепнулся в обморок на пункте «Скорой помощи», тебя будут держать здесь, пока ты не очухаешься, — сказал Карл-Юрген.

— Давно я здесь? Карл-Юрген взглянул на часы.

— Час с небольшим.

— Пить хочется…

Старенькая медсестра в белом халате приподняла меня за плечи.

Это было не совсем то, на что я рассчитывал: она подала мне большую чашку совершенно черного кофе. Я осушил ее одним глотком. Затем я помотал головой, и все шарики в ней встали на свое место. Я сел в постели.

— А как Кристиан?.. Он… скажи, он…

— Кристиан в полном порядке. Лучше некуда!

— Да, но… видел ты его?

— Видел, конечно, Он ранен пулей навылет, но чувствует себя хорошо. Он уже справлялся о тебе.

— Где он сейчас?

— Его только что перевезли в Уллеволскую больницу. Когда дежурный врач узнал, кто он такой, он тут же отправил его в его собственное отделение Уллеволской больницы. Вместе с пачкой свежих рентгеновских снимков.

— Можно мне к нему?

— Попробуйте встать на ноги, — сказала медсестра.

Я встал и стоял прочно, как каменная скала. Я чувствовал себя совершенно здоровым.

— Ты не ушибся? — спросил Карл-Юрген.

— Господину инспектору, должно быть, известно, что при обмороке люди падают очень мягко, — сказала медсестра.

— Да, конечно.

В окно светили косые лучи солнца. Я взглянул на часы. Было почти четыре.


Кристиан лежал на койке в одной из палат его собственного отделения Уллеволской больницы.

Я впился в него глазами и замер. Карл-Юрген тоже.

— Эй! — сказал Кристиан. — Вы как будто не особенно рады меня видеть?

— Господи боже мой! — сказал я. — Ты просто Фантомас!

— Почти что так, — сказал Кристиан. — Присаживайтесь. Сейчас придет профессор. Он изучает рентгеновские снимки.

Мы сели — каждый на свой стул. Так мы сидели, а Кристиан молча лежал на койке. Но он не походил на тяжелобольного. Пожалуй, он был лишь немного бледен. И, не знай я всего, что случилось, я бы нипочем не поверил, что это он тогда рухнул на снег у большой сосны на лыжном холме, простреленный навылет револьверной пулей.


Это был низенький плотный человечек, с белоснежной, коротко остриженной шевелюрой и ярко-синими глазами. Из-под белого халата выглядывал галстук, идеально гармонировавший с цветом профессорских глаз.

Мы с Карлсм-Юргеном встали. Я не уверен, что профессор вообще заметил наше присутствие. Впрочем, должно быть, заметил, потому что милостиво нам кивнул.

— Инспектор Халл? Доцент Бакке?

Мы поклонились.

Он вновь осчастливил нас коротким кивком. Но ничем не выдал своих мыслей.

— Я хотел бы знать, как обстоит дело, — сказал Карл-Юрген. Его не так легко было сбить с толку.

Профессор соблаговолил снова заметить нас.

— Извольте!

Профессор поправил галстук. У каждого своя манера выдерживать театральную паузу.

— Доктор Бакке ранен в спину с близкого расстояния. Входное отверстие чрезвычайно мало. Пуля проникла между двух ребер, прошла над диафрагмой, затем над печенью. При латеральном продвижении задела основание легкого. Выходное отверстие расположено на груди, справа. Результат: ограниченный пневмоторакс и неработоспособность в течение двух-трех недель.

Профессор кашлянул и снова поправил галстук. Ему надоел этот разговор. Мы с Карлом-Юргеном смотрели на него, выпучив глаза. Но Кристиан улыбался. Надменный коротышка разозлил меня не на шутку.

— А нельзя ли повторить все это на человеческом языке? — спросил я.

— Я всегда изъясняюсь на человеческом языке, доцент Бакке.

Так это было или нет, из всего сказанного следовало одно: специальная терминология недоступна пониманию непосвященных.

— Сейчас я вам все объясню, — сказал Кристиан. — Надеюсь, профессор, у вас нет возражений?

Было совершенно очевидно, что возражения профессор имел. Его, видно, весьма раздражали визиты, особенно визиты таких невежд, как мы с Карлом-Юргеном. Он пожал плечами.

— Профессор объяснил все очень точно, — сказал Кристиан. — Попросту говоря, это означает, что из всех мыслимых и немыслимых удач на мою долю выпала самая крупная. Я легко ранен в легкое, и в плевру попало немного воздуха. Мне придется проваляться в постели недели две-три.

— Это означает, что не только на вашу долю, доктор Бакке, но и на долю еще трех-четырех человек выпала невероятная… г-мм… удача, как вы изволили выразиться. Судя по всему, пуля натолкнулась на какое-то препятствие. Может быть, у вас было что-то в нагрудном кармане? Иначе она легко могла бы поразить еще нескольких человек, стоявших перед вами.

— Пуля… — повторил я.

— Мы ее найдем, — сказал Карл-Юрген. — Вот уже час с лишним мои люди рыщут по Холменколлену. Ты же рассказал мне, где вы будете стоять, а Кристиан, который очухался раньше тебя, подробно описал мне это место.

— Убийца… — начал я.

— Это уже другой вопрос, — отрезал Карл-Юрген, и на лице его проступила ледяная решимость.

— Я совершенно не понимаю, зачем кому-то понадобилось поднять на вас руку, доктор Бакке, — сказал профессор.

И опять мой брат улыбнулся.

— Меня хотели убить потому, что я слишком много знаю.

— Что это за… как прикажете это понимать? — спросил профессор.

— Так и понимать, как сказано. — ответил я тоном проказника-мальчишки, каким себя в ту минуту и ощущал.

Профессор не удостоил меня даже взглядом.

— Желаю вам скорейшего выздоровления, доктор Бакке. Завтра я к вам загляну. Сегодня вечером дежурит, по-моему, сестра Карин.

Спустя минуту в дверях возникла улыбающаяся сестра.

Я чуть было снова не шлепнулся в обморок. Но на этот раз по куда более приятной причине. Сестра Карин была похожа на Софи Лорен — до того похожа, что казалось, перед нами стоит сама актриса в белом халате, который весьма шел к ее стройной фигуре.

Даже Кристиан на какое-то мгновение оцепенел. Потом он улыбнулся.

— Как видишь, Мартин… на каждом шагу меня ждут приятные неожиданности.

— Меня тоже, — сказал я. — Только не такие приятные. И потому они меня мало радуют.


Я сидел против Карла-Юргена в его кабинете.

Часы на Ратуше пробили шесть.

Во дворце уже готовятся к вручению призов: через несколько часов Бьерн Виркола получит свой кубок.

— Да, — повторил Карл-Юрген. — Слишком много он знает…

— Да, — отозвался я. — Кристиану что-то известно. И ему следовало бы все нам рассказать.

Карл-Юрген чертил карандашом черточки и кружочки.

— Я не убежден, что он знает что-то, но он, очевидно, что-то подозревает. И это напугало убийцу. Мартин! Встань!..

Я встал в полном недоумении.

— Повернись!

Я повернулся. Несколько секунд, показавшихся мне вечностью, я стоял спиной к Карлу-Юргену. Затем я снова повернулся к нему лицом.

— Что это еще за… — начал я.

— Мартин, я не уверен, что пуля предназначалась Кристиану. Конечно, это возможно. Но возможно также, что она предназначалась тебе. Раньше я просто не замечал, как вы похожи друг на друга… Слушай, Мартин! Ты должен оставить эту работу. Я пошлю в дом полковника Лунде одного из моих людей, и он будет дежурить там круглые сутки…

Ах так! Значит, сторожевой пес уже не годится. И его хотят заменить хорошо выученной овчаркой.

— Ни в коем случае, — заявил я. — Я обещал полковнику Лунде стеречь Викторию, и я сдержу свое слово.

— Это приказ, Мартин. Ты должен выбраться из этого дома. Скажи им что тебе угодно. Можешь сказать, что тебя отзывают в школу. Или что тебе надо навестить маму… все равно. Понял, Мартин? Это приказ!

Есть, кажется, в Уголовном кодексе статья, предусматривающая наказание за «сопротивление полиции»?

— Так точно! — сказал я.

В дверь постучали, и вошел человек в сером.

— Вот пуля, инспектор… мы ее нашли.

Он положил ее на стол перед Карлом-Юргеном. Крохотный, безобидный с виду металлический шарик. Но он должен был отнять жизнь у моего брата Кристиана.

Я не мог оторвать глаз от пули.

— Калибр? — спросил Карл-Юрген.

— 9 миллиметров, — сказал человек в сером.

— Спасибо.

Человек в сером вышел из кабинета.

Карл-Юрген поднялся, взял в шкафу толстую папку, вынул из нее кипу каких-то бумаг и начал листать.

— Что ты ищешь, Карл-Юрген?

— Хочу установить, какой револьвер у полковника Лунде.

— А ты знаешь, что у него есть револьвер?

— Он военный. У него наверняка есть револьвер. И лицензия.

Он продолжал листать бумажки.

— Вот он тут как тут. У полковника Лунде револьвер системы «Люгер». Девятимиллиметровый калибр соответствует.

— Но, наверное, у многих людей есть такой револьвер?

— Разумеется. Но сейчас нам важно установить, что он есть у полковника Лунде. А с помощью баллистического теста нетрудно определить, был ли этот выстрел произведен из его револьвера. Едем туда, Мартин, мне надо задать два-три вопроса семейству Лунде!

День тонул в золотисто-синих сумерках. Улицы на пути к Холменколлену казались голыми — тысячи ботинок вытоптали весь снег.

На улицах сейчас было безлюдно. Разве что повстречается запоздалый гуляка, хлебнувший лишнего и теперь нетвердой походкой бредущий к центру столицы.

На Холменколлене служащие Общества Лыжников убирали мусор: газеты, программы, бутылки, бумаги из-под колбасы и бумажные стаканы.

Праздник был позади. Еще два-три часа — и сгустившиеся сумерки скроют трибуны, деревья и озерцо. И только трамплин, залитый светом прожекторов, все так же будет белеть яркой дугой над темным лесом.

Полковник Лунде и его три дамы, как всегда по вечерам, сидели вокруг стола в гостиной. Со своими книгами, рукоделием и пасьянсом.

Я вдруг почувствовал, что ненавижу их всех.

Карл-Юрген остановился у двери, я закрыл ее за ним и тоже остановился. Не знаю, какие у нас при этом были лица.

— Сегодня утром кто-то стрелял в доктора Кристиана Бакке, — сказал Карл-Юрген. — Ему выстрелили в спину, когда он стоял в толпе у трамплина.

В комнате стало совсем тихо, а я впился глазами в лица четырех людей у стола. Но реакция у всех была совершенно естественная. Все четыре лица исказились ужасом. В общем, так и должно было быть.

— Где вы храните ваш револьвер, полковник Лунде?

— Я? При чем тут я?!

— Полковник Лунде, я спросил: где?

Полковник Лунде встал. Прямой как палка. Он понял, что перед ним старший по чину и подчиняться надо беспрекословно.

— В левом верхнем ящике письменного стола.

— Кому известно, что вы держите его там?

— Кому?.. Да всем известно. Я хочу сказать… всем моим близким.

— А почему?

— Я часто его прочищаю!

— Вы запираете ящик?

— Нет.

— Значит, любой обитатель этого дома может его взять?

Глаза полковника беспокойно забегали.

— Да.

— Мы все его брали, — сказала маленькая фрёкен Лунде.

Я не мог не взглянуть на нее.

— Зачем, фрёкен Лунде?

— Затем, что иногда полковник оставляет его на столе. И тот, кто в этот день вытирает пыль, берет револьвер и кладет в ящик.

— А кто последний клал его в ящик? Я хочу сказать, кто последний вытирал пыль?

— Я, — сказала фрёкен Лунде. Она была похожа на крохотного терьера, готового громким лаем защищать своего хозяина.

— Мартин… — произнесла Виктория. Голос ее был так слаб, что я с трудом расслышал ее слова. — Мартин, а что… что с твоим братом?

— Он будет жить, — сказал Карл-Юрген. Он опередил меня, не дав мне ответить, а это прежде было не в его привычках. Как правило, он никого не перебивает. — Но ему придется долго пробыть в больнице.

— Как долго?.. — спросила Люси. Ее лицо под копной золотых волос было бело как мел.

— Трудно сказать. Быть может, несколько месяцев.

Теперь я понял, почему Карл-Юрген опередил меня с ответом. Он хотел, чтобы семья Лунде считала Кристиана на долгий срок выбывшим из игры. Наверно, у него для этого были серьезные основания.

— Я возьму с собой ваш револьвер, полковник Лунде.

Полковник Лунде взглянул на него, и глаза его сузились.

— Это мой служебный револьвер, и у меня есть на него лицензия. Никто не имеет права его у меня отобрать.

— В таком случае я конфискую его на основании двести двенадцатой статьи Уголовного кодекса.

— Полковник Лунде не имеет к этой истории ни малейшего отношения, — сказала маленькая фрёкен Лунде. Терьер тявкал как мог.

Полковник Лунде, казалось, сразу обмяк.

Виктория и Люси не сводили с него глаз, не знаю, кто из них двоих был бледнее. Одна лишь фрёкен Лунде не теряла присутствия духа.

Полковник Лунде подошел к письменному столу и выдвинул ящик. Он протянул руку, чтобы взять револьвер. Карл-Юрген стоял за его спиной.

— Не дотрагивайтесь до него, полковник Лунде!

Карл-Юрген почти никогда не повышал голоса. Но сейчас он его повысил.

Полковник Лунде словно сразу состарился на десять лет. Он попятился и рухнул на стул у стола. Мертвая тишина вползла в комнату, окутав книги, рукоделие и незавершенный пасьянс.


Карл-Юрген вынул из кармана пиджака носовой платок. Затем взял платком револьвер, убедился, что он поставлен на предохранитель, и спрятал его в карман.

— Спокойной ночи, — сказал Карл-Юрген и повернулся к двери.

Никто не вышел его проводить.


Полковник Лунде встал, неотрывно глядя на дверь, за которой исчез Карл-Юрген. Потом повернулся и впился взглядом в трех женщин, сидевших за круглым столом красного дерева, с кружевной салфеткой под лампой. Вся его небольшая жилистая фигура подобралась. Взгляд потемнел и стал колючим — мне невольно вспомнился тигр, приготовившийся к прыжку.

— Кто из вас дотрагивался до моего револьвера? — спросил полковник. Голос его был совершенно спокоен — потому-то, наверное, он так меня потряс. Меня. Но отнюдь не трех женщин.

Маленькая фрёкен Лунде смотрела на него ласковыми карими глазами, в голубых глазах Люси застыло томное выражение, на лице Виктории сияли две зеленые звезды.

— Я, — ответили хором все три.

Полковник Лунде подошел к круглому столу и на мгновение оперся о него ладонями. Потом вдруг резким движением смел со стола разложенный пасьянс и стукнул кулаком по столу.

— Черт возьми!.. — крикнул он.

Женщины не шевельнулись. Я застыл там, где стоял, — на полпути между столом и дверью.

Глубоко втянув голову в плечи, полковник переводил взгляд с одной женщины на другую. Все три смотрели на него с невозмутимым выражением лиц.

— Идите спать! — рявкнул он. — Я не желаю вас видеть…

Они встали. Фрёкен Лунде сложила свое вышиванье. Люси закрыла книгу. Виктория нагнулась и стала подбирать с полу карты.

— Оставь!

Виктория промолчала. Остальные тоже не проронили ни звука. И все три исчезли за дверью.

— Бабье!.. — сказал полковник Лунде.

И снова сел. На первый попавшийся стул. Потом уперся локтями в стол и уронил голову на руки.

Я смотрел на его смуглый затылок, на коротко подстриженные, с проседью волосы. Потом я наклонился и стал собирать карты. Он промолчал. Я сел у стола напротив него и стал аккуратно складывать карты в колоду. Потом спрятал их в шкатулку. На стене за спиной полковника Лунде тикали часы.

Я вынул из пачки сигарету.

— У вас не найдется спичек, полковник Лунде? — спросил я.

Казалось, он только теперь заметил мое присутствие. Потом взглянул на меня и маленькими сильными руками потер надбровья.

— Спичек нет…

— Ничего. Я вспомнил — кажется, у меня самого есть.

И я закурил.

Полковник Лунде смотрел куда-то поверх моего плеча. На его лице были растерянность и тоска.

— Я солдат, доцент Бакке… да, солдат. Я пробыл солдатом почти всю жизнь. Я привык к порядку, К покою, порядку и дисциплине. Мне… мне нравится такая жизнь. Покой. Покой и мир. При… при Виктории было так спокойно. Она была хорошей женой. Такой, какая нужна солдату… Но после ее смерти…

Я выжидал. Он вдруг посмотрел на меня в упор.

— Что происходит в этом доме, доцент Бакке?

— Не знаю, — ответил я. — Вернее, знаю очень мало. У вас есть виски, полковник?

Я вспомнил о графине с портвейном. Неужели у него не найдется бутылки виски?

— Да… то есть у меня есть одна бутылка. Я пью очень редко. У солдата должна быть ясная голова. Солдату нужно…

— Где эта бутылка, полковник Лунде? Я ее принесу.

— В буфете… там, где графин с портвейном.

Я подошел к буфету, открыл дверцу и вынул бутылку. Полная, даже откупоренная. Я принес из кухни два стакана.

Полковник Лунде сидел все в той же позе.

Я откупорил бутылку и наполнил два стакана. Один из них я поставил перед полковником.

— Выпейте, полковник.

Секунду он разглядывал стакан, потом отпил глоток. Точно так же, как в прошлый раз, пригубил портвейн.

— Выпейте залпом, полковник.

Он воспринял мои слова как команду и единым духом осушил стакан. Я сказал — выпить залпом, и он выпил залпом. Это больше всего меня поразило. Он в точности исполнил мое приказание. Он был солдат.

На его сухом смуглом лице проступил легкий румянец.

— Вы спросили меня, что происходит в этом доме, — заговорил я. — Этого я не знаю. Но кое-что мне известно. То же, что и вам. Что кто-то пытался убить фрёкен Лунде. Кто-то пытался убить моего брата Кристиана. И что вы — вы сами, полковник, и остальные члены вашей семьи — что-то ищете на чердаке.

Он реагировал на мои слова совсем не так, как я ожидал. Он вообще никак на них не реагировал. Он просто сказал, словно подтвердил факт:

— Да. Мы ищем.

Он на мгновение задумался. Он был совершенно спокоен. Потом опять посмотрел на меня с упор и вдруг совершенно неожиданно спросил:

— А вы не замечали, доцент Бакке, что вы с братом очень похожи друг на друга? Вы не думали о том, как трудно различить вас со спины? В особенности, когда вы одинаково одеты. В темно-синем лыжном костюме. В том, который на вас сейчас.

Я молча уставился на него.

То же самое сказал Карл-Юрген. Но Карл-Юрген на то и был инспектором полиции. Его обязанность — все замечать и делать необходимые выводы.

— Вы думаете, что кто-то пытался убить меня?.. — спросил я.

— Не знаю. Я только предполагаю. После того, что случилось сегодня. Ведь это вас я пригласил присмотреть за Викторией. Я думаю, все прекрасно это поняли. Но они молчат. Они привыкли подчиняться приказам… привыкли к дисциплине…

— Дисциплина — штука опасная, полковник Лунде. Не для вас — вы человек военный. Но для того, кто к ней не приучен, дисциплина бывает опасна. Быть может, кто-то из живущих бок о бок с вами копит в душе злобу и мстительность, а это-то и опасно.

Он улыбнулся. Вот чего я никак не ожидал.

— По-моему, этот «кто-то» уже дал выход злобе и мстительности, — заметил он.

— Верно, — подтвердил я. — Но этот «кто-то» успеха не добился. А значит, опасность увеличилась. Вот что я вам скажу, полковник Лунде…

Он выжидательно смотрел на меня.

— Инспектор Халл забыл предупредить вас об одном важном обстоятельстве. Он считает нужным, чтобы ваш дом днем и ночью находился под охраной полиции. А значит, я… н-да… Я могу отлучиться на несколько дней. Я вам уже сказал, что дом будут охранять круглые сутки.

Краска залила лицо полковника. Краска неподдельного возмущения.

— Охранять… охранять меня! Я не нуждаюсь ни в какой охране. И своих близких я буду охранять сам!

— Вы этого не сумели, полковник Лунде. И знаете сами…

Его плечи поникли.

— …знаете сами, что произошло. Теперь опасность увеличилась во много раз. Скажите, полковник, какое оружие, кроме револьвера, отобранного инспектором Халлом, вы храните дома?

— Мое ружье, само собой. Странно, что этот робот не спросил о нем.

— Халл вовсе не робот. Просто он исполняет свой долг.

— Свой долг? Вот как. Он исполняет свой долг. Превосходно. Исполняет свой долг. Если бы каждый исполнял свой долг…

— Вам, пожалуй, лучше пойти и лечь, полковник Лунде. Только сначала скажите, где ваше ружье.

Он выглядел усталым и постаревшим.

— Оно стоит возле моего письменного стола, в углу у окна.

Я принес ружье.

— Его вы тоже прочищаете, полковник?

На этот раз, впервые за все время, он улыбнулся от чистого сердца. Простой человеческой улыбкой.

— Скажите, доцент Бакке, вы что, совсем не служили в армии?

— Я? Как же. В инженерных войсках. На Валсмуене. Ох и драили же мы наши ружья! Однажды меня лишили увольнительной за то, что я забыл вычистить затвор…

Я стоял с ружьем в руках. Потом вскинул его на плечо. Это был маузер с оптическим прицелом.

— Громоздкая штука, — сказал полковник Лунде. — Ее не станешь таскать из комнаты в комнату, чтобы кого-то пристрелить. Слишком она большая и тяжелая. Но с двухсот метров я попадаю в середину червонного туза… могу показать…

Он потянулся к бутылке. Опередив его, я убрал ее.

— В другой раз, полковник Лунде. Пожалуй, нам обоим пора спать. Я погашу свет. Спокойной ночи, полковник.

Он встал. Как всегда, он автоматически повиновался приказу. Даже если этот приказ исходил от меня.

— Спокойной ночи.


В холле сидел сержант Эвьен.

— Полковник Лунде сделал вид, будто меня не заметил, — сказал он.

— Полковник не в своей тарелке, — объяснил я. — Он только что узнал, что в доме будет круглосуточная охрана. И недоволен этим. Ему кажется, будто его взяли под опеку. Да и кто на его месте обрадовался бы…

— Конечно, — согласился сержант Эвьен. — Нас не очень-то любят…

— Когда вас сменят?

— Завтра в восемь утра.


В доме все стихло.

Я разделся и принял ледяной душ. Он показался мне еще холоднее, чем обычно. Потом я пошел к себе.

Я осмотрел маузер полковника Лунде и удостоверился, что он не заряжен. Тогда я спрятал его в платяной шкаф, запер дверцу, а ключ положил в ящик ночного столика.

Потом лег и стал смотреть на синюю спортивную куртку с эмблемой Общества лыжников, висевшую на спинке венского стула у моей кровати.

Воскресный праздник на стадионе Холменколлен. Казалось, это было сто лет назад.

Я заснул как убитый.

Когда я наутро спустился вниз, сержанта Эвьена уже сменили.

Я не сразу заметил сменщика. Лучшей внешности для агента сыскной полиции нельзя было и пожелать. Запомнить его не мог бы никто.

— Сержант Вик, — вскочив, отрекомендовался он. Потом снова сел.

Я и сейчас ни за что не узнал бы сержанта полиции Вика. Он мог бы незаметно затесаться в какую угодно среду. Но пока что ему предстояло затесаться в круг семейства Лунде.

В управлении полиции я прошел прямо к Карлу-Юргену.

— Сержант Вик уже приступил к исполнению обязанностей, — объявил я. — А я по твоему совету еду к матери, чтобы немного развеяться.

Я чувствовал себя этаким бойскаутом, который свалился в водопад, едва не утонул, и теперь его посылают очухаться под материнское крылышко. И совершенно как мальчишка я радовался тому, что скоро окажусь дома у мамы.

— Я пробуду у нее самое большее дня два, — сказал я. — Как ты думаешь, ничего не случится за эти дни?

Он поднял на меня светлые глаза.

— Теперь я ни в чем не уверен, Мартин. Я не знаю, что и думать. Правда, Кристиан в безопасности, но я приказал ему исчезнуть с горизонта по меньшей мере на месяц. Работать ему не позволят. Когда же его выпишут из больницы, он отправится прямехонько к себе домой и будет вести себя тише воды, ниже травы — как в подполье.

— Этак он совсем покроется плесенью.

— Возможно. Но лучше ему покрыться плесенью на две недели, чем порасти травой на веки вечные.

«Порасти травой на веки вечные».

— Ты прав, — сказал я.

— Еще вопросы есть? — осведомился Карл-Юрген.

— У меня? Конечно, есть. Как всегда. Но, собственно, о чем бы я мог спросить у тебя сегодня?

— О револьвере, — сказал Карл-Юрген. — О пуле. И об отпечатках пальцев.

Я опять потянулся за сигаретой.

— Удалось что-нибудь выяснить?

— Конечно. В нашей полицейской работе эта часть самая легкая.

Он порылся в стопке бумаги на письменном столе.

— Лаборатория произвела баллистическое исследование револьвера и пули. Стреляли из револьвера полковника Лунде. Отпечатки пальцев также было нетрудно определить.

Я затаил дыхание.

— Они принадлежат фру Люси Лунде, — сказал Карл-Юрген.

Голубоглазая Люси. Люси, которую всегда манило все блестящее, Люси с ее просчетами и разочарованиями. Я не мог в это поверить.

— Не могу в это поверить, — сказал я. — Люси… Она… Она не способна на это…

— На что?

— Выстрелить кому-то в спину.

— А ты считаешь, что фрёкен Лунде, полковник Лунде или Виктория на это способны?

На мгновение все поплыло у меня перед глазами.

— Я рад, что еду к матери, — сказал я. — То есть… понимаешь, нервы у меня что-то сдают. Я знаю всю семью — по сути дела, знаю их всех как свои пять пальцев, и, на мой взгляд, ни один из них, ни один не способен выстрелить человеку в спину.

— А стало быть, мы с равными основаниями можем подозревать каждого.

— Понимаю. Так что же, ты… ты ее арестуешь?

— Нет. Подожду денек-другой. Если мы ее арестуем сейчас, я думаю, мы толку не добьемся.

— Что ты имеешь в виду?

— Арестовать ее легко. Нет ничего проще, чем арестовать человека, который оставил отпечатки пальцев на револьвере. Важнее узнать, зачем она брала револьвер. Ради чего она стреляла? Я твердо уверен, что она ничего не предпримет, если узнает, что Кристиан на целый месяц выбыл из строя. И еще одно я хотел бы узнать — что спрятано на чердаке.

— И ты думаешь, Люси найдет спрятанное?

— Не знаю. Но я хочу предоставить ей эту возможность.

— Ты хочешь предоставить ей возможность найти то, что все ищут и не могут найти, а потом ты ее арестуешь за покушение на Кристиана?

— Да.

Я молча смотрел на Карла-Юргена. На моего старого друга.

— Скверная у тебя работа, Карл-Юрген. И обязанности не из веселых.

— Да. И поверь, мне не всегда приятно их выполнять.

Я купил большой флакон духов «Жоли Мадам» и поехал через Берум в Бакке, где жила моя мать.

Мама встретила меня с обычным материнским пылом.

— Мартин, мальчик мой! Какой приятный сюрприз! Я надеюсь, ты побудешь со мной хотя бы несколько дней?

— Да, мама, — сказал я.

— Как мило, что ты вспомнил про день моего рождения!

Я вытаращил глаза. День рождения? Черт возьми, какое сегодня число? Ах да, 5 марта.

— Еще бы! — солгал я и протянул ей коробку «Жоли Мадам».

— Мои любимые духи, — заявила моя элегантная мать. — Как ты догадался, мой мальчик?

— Просто мне нравятся эти духи, — нашелся я. — И потом они тебе подходят. Так как же, мама, ты собираешься праздновать свой день рождения?

— Ты сошел с ума, Мартин! Ты ведь знаешь, что мне шестьдесят. Что тут праздновать? Но я очень тронута, что ты об этом вспомнил. Как поживает Кристиан?

— Кристиан простудился, — ответил я. С некоторой натяжкой это можно было считать правдой. — Он просил передать тебе привет и поздравления.

Второй раз за короткий срок я отмечал день рождения шампанским.

Только на сей раз все было как полагается. Бутылку извлекли не из шкафа, а из винного погреба, и была она по всем правилам заморожена на льду.

— С днем рождения, мама!

«С днем рождения…» Только ни о чем не думать! Только ни о чем не думать! Я приехал сюда, чтобы развеяться. И как нарочно, моя родная мать смутила мой душевный покой просто тем, что сегодня у нее день рождения. Только не думать о Виктории!

— Ты хорошо выглядишь, мама. Тебе ни за что не дашь больше пятидесяти.

— Спасибо, мой мальчик.

— От чего это зависит, мама? Я имею в виду — как тебе удается так выглядеть? Ведь забот у тебя хватает?

— Союз оздоровительных мероприятий… — начала моя мать.

Я вовсе не собирался наводить мою мать на разговор о Союзе оздоровительных мероприятий, Союзе помощи детям или Обществе содействия процветанию Берума. Я знал, что она может говорить об этом часами.

— Знаю, знаю, — сказал я. — Союз оздоровительных мероприятий благоденствует. Вы построили детский дом и собираетесь построить родильный…

— Дом для престарелых, — поправила мать.

— Тем лучше. Но я спросил тебя, почему ты выглядишь не больше, чем лет на пятьдесят. Я вовсе не хотел сделать тебе комплимент… то есть хотел, конечно… но не в том суть… В общем, мне непонятно, почему возраст так по-разному сказывается на людях!

Я смотрел на стройные ноги матери, обтянутые прозрачными нейлоновыми чулками и картинно закинутые одна на другую, на ее покрытые лаком ногти.

— Не знаю, сынок. Спроси лучше Кристиана.

— Кристиан прочтет мне длиннющую лекцию, — сказал я. — Разве ты сама не можешь мне объяснить? Возьми, например, Марту Лунде. Помнишь ее? Она ведь твоя ровесница. Может быть, даже года на два моложе тебя.

— Марту Лунде? Конечно, помню. И Виктора Лунде тоже.

— Ты имеешь в виду Викторию?

— Викторию и Виктора. Как это ни странно, они были тезки.

— Так что же Марта…

— Я не видела ее много лет. Она всю жизнь выглядела одинаково. Тип самоотверженной, благородной женщины.

— Согласен, мама. Но разве благородная женщина обязательно должна выглядеть как плакат «Долой привлекательность!»?

— Ты прав. Просто некоторые люди всю жизнь ходят с ярлыками.

— С ярлыками?

— Это семейная черта. Я помню малышку Викторию, я видела ее не так давно — всего несколько лет назад, но теперь она, наверное, уже взрослая девица… Помню ее лицо, на котором словно было написано: «Я взбалмошная». И помню Люси. Уверена, что она и сейчас носит слишком длинные волосы и вся усыпана драгоценностями…

— Ярлыки… — повторил я.

Моя мать пугала меня. Откуда она могла знать, что Люси носит слишком длинные волосы?

— Она, кажется, была певицей? И держалась на редкость самоуверенно.

— Но при чем здесь ярлыки, мама?

Мать взяла сигарету и прикурила от зажигалки.

— Когда люди хотят убедить других и прежде всего самих себя, что они такие, какими им хочется быть, они всегда носят ярлыки.

Я начал догадываться, в кого из наших родителей пошел Кристиан.

— А ты сама, мама?

— Мне ярлык ни к чему. Я нравлюсь себе такой, какая я есть.

— Ты не тоскуешь по отцу?

— Конечно, тоскую. Он был на редкость кроткий человек. Даже когда заболел. Он никогда не говорил о своей болезни, безропотно глотал лекарства, я даже забывала, что он болен. Мне кажется, он и сам забывал об этом. Конечно, я тоскую по нему. Может, потому мне и понадобился… в общем… ну, Союз оздоровительных мероприятий и прочее…

— Понимаю, мама.

Она бросила сигарету в камин.

— Откуда ты знаешь семью Лунде, Мартин?

Я почувствовал, что пора переменить разговор. Слишком подробно я расспрашивал мать о семействе Лунде. Но мою мать было не так-то легко отвлечь от интересующей ее темы. Пришлось ответить на ее вопрос.

— Я давал частные уроки Виктории, — сказал я. Это была правда.

Во всяком случае, мать удовлетворилась этим ответом. Она снова заговорила о Союзе оздоровительных мероприятий. Я ее не перебивал. Это была по крайней мере безопасная тема.

Я совершал лыжные прогулки по лесам в окрестностях Бакке. Лыжни здесь не было, но мне нравилось идти по снежной целине, как я ходил когда-то мальчишкой. Снег подтаял, стал ноздреватым и налипал на лыжи. Потому я смазывал их каждый раз специальной мазью. В остальное время я бродил по усадьбе, болтал с матерью или просто бездельничал. Но главное, я старался ни о чем не думать. Это было важнее всего. Ни о чем не думать. Где-то в будущем — теперь уже недалеком — маячила отгадка двух покушений. Я должен взять себя в руки, чтобы помочь Карлу-Юргену найти эту отгадку. Карлу-Юргену и Кристиану. Кристиану, главному в этой игре.

На третий вечер я разрешил матери показать мне архитектурные планы дома для престарелых. В камине потрескивал огонь. Мы сидели в библиотеке, мать разложила на столе чертежи. Она увлеченно болтала, совершенно заглушая голос диктора, сообщавшего вечерние новости и сводку погоды.

Архитектор X назначил очень недорогую цену, но он наверняка перерасходует средства. Архитектор Y запросил гораздо больше, но зато он построил в Моргедале новую гостиницу и закончил строительство раньше обещанного срока. Архитектор дурак, он не понимает, что в доме для престарелых нельзя планировать так много лестниц, но он говорит, что чем больше площадь строения, тем дороже оно обходится. А чем больше лестниц, то есть чем здание выше, тем оно дешевле. Но Общество оздоровительных мероприятий наметило провести широкую кампанию с благотворительной ярмаркой, базарами и спектаклями, чтобы дом для престарелых строился в ширину, а не в высоту.

> «…передаем сообщение уголовной полиции».

Мать замолчала. В камине тихонько треснуло полено.

> «Городская уголовная полиция Осло разыскивает фру Люси Лунде. Фру Люси Лунде 35 лет. Она среднего роста, глаза голубые, блондинка, черты лица правильные, зубы ровные. На ней было серое зимнее пальто, серое платье, затканное блестящей серебряной ниткой, и коричневые туфли из крокодиловой кожи. По всей вероятности, головного убора на ней не было. Фру Люси Лунде исчезла из своего дома на Холменколлосене в 7 часов вечера. Ее близкие беспокоятся, не случилось ли с ней несчастья. Все сведения о фру Люси Лунде просим сообщать по телефону 42-06-15 в городскую уголовную полицию Осло или в ближайшее отделение полиции».

> «Передаем концерт Ставангерского ансамбля…»

Люси с голубыми глазами. Люси, которая всегда стремилась к земным благам. Люси, у которой был хороший голос, но не хватало мужества, чтобы идти тернистым путем искусства. Люси, которая предпочла более короткий путь, вышла замуж за полковника Лунде и носила ярлык «самоуверенность». Но короткий путь завел Люси в тупик. Кто причинил Люси зло? Пусть даже она легкомысленная и слабовольная женщина, она не заслужила, чтобы ей причинили зло.

— …ты меня не слушаешь. Мартин…

Я поднял глаза. И увидел свою мать. Откуда она здесь?

Ах да. Ведь я же дома, в Бакке.

— Я пренебрег своими обязанностями… — сказал я.

Мать не ответила. Она складывала архитектурные планы дома для престарелых. Несколько чертежей она бросила в печь, потом подложила в огонь березовых поленьев — пламя ярко вспыхнуло.

Мать ни о чем не спрашивала. Кстати, как это я сказал: «Пренебрег своими обязанностями»? Мать молча смотрела на меня.

— Я вижу, ты ни о чем не хочешь мне рассказать, Мартин, — наконец проговорила она. — Ну что ж. Не знаю, какие у тебя заботы, но раз ты считаешь нужным держать их в секрете — значит, так и надо. Только… Не могу ли я тебе чем-нибудь помочь?

— Что ты думаешь о Люси, мама?

— Мне ее жаль.

— Из-за… из-за этого? — Я кивнул в сторону приемника.

— Нет… не в том дело. Это я еще не успела обдумать. Мне всегда было ее жаль. Я помню ее девочкой. Когда вы с Кристианом приглашали ее в гости…

Моя мать всегда отличалась хорошей памятью. Но у нее было и другое свойство. Я знал его за ней и прежде. Она умела распознавать, что кроется за внешним обликом людей.

— Какой она была тогда, мама? То есть я, конечно, помню, какой она мне тогда казалась. Но мы с Кристианом были тогда мальчишками… и потом мы были в нее влюблены. Все были в нее влюблены. Но какой она была на самом деле?.. Какое впечатление производила на взрослого человека?

Мать взяла спичку и стала крошить ее на мелкие кусочки.

— Люси? Она была всегда на редкость жалкой.

— Жалкой? Люси? Все мальчишки были по уши в нее влюблены!

— Она всегда была белой вороной, Мартин. Вы, мальчишки, не могли этого понять, вы были слишком молоды. Другие девочки были самыми обыкновенными — хорошо воспитанные, такие, как принято. Они делали книксен, они носили скромные платьица, а на шее нитку жемчуга. И всегда передавали привет от мамы и папы. А Люси…

— Люси?..

— Ей не от кого было передать привет. Я даже не знаю, откуда она родом. Но она всегда привлекала всеобщее внимание. Расфуфыренная, вся так и переливается драгоценностями — фальшивыми, конечно. Вот это и делало ее такой жалкой. И еще ее взгляд. Ищущий взгляд.

— Это я тоже заметил. Правда, когда стал взрослым.

— Я могу только догадываться, чего она искала. Хотя, в общем, все это довольно просто. Она искала опоры. А потом она вышла за Виктора Лунде…

— Я должен вернуться в город, мама. Я должен попытаться ей помочь.


Интересно, с какого часа Карл-Юрген на службе?! С девяти? С половины девятого? А может, еще раньше? У меня не было терпения ждать.

В семь утра я выехал из Бакке. Я не чувствовал прелести мартовского утра — я просто отметил про себя, что сейчас март. Отметил, что после ночного морозца на дорогах гололед, что на открытых местах солнце растопило снег и только в лесу он еще лежит плотным покровом.

Я поехал через Грини и испытал привычное изумление при виде строений Pea — уж очень неожиданно появляется этот квартал за гребнем холма. И в тот же миг я увидел трамплин на Холменколлене.

Кристиан. Маленькая фрёкен Лунде. А теперь Люси.

Я машинально сбавил скорость и через Pea и по всей Серкедалевай плелся с законной скоростью 50 километров в час. Проезжая мимо кладбища Вэстре, я старался не смотреть направо. Но я думал. Думал о фру Виктории Лунде.

Но тут передо мной возникло здание Филиппса на Майорстюэн, сверкающее, словно гигантский зеленый смарагд. И рядом с ним купол кинотеатра «Коллоссеум», похожий на белую матовую шляпку гигантского гриба.

Меня вдруг осенило.

Я вспомнил о своем приятеле каменотесе.


Он сидел на том же самом месте, что и в прошлый раз, когда я приходил к нему, только теперь в мастерской было светло. В одно из окон пробивались косые солнечные лучи.

Он близоруко глядел на меня сквозь толстые стекла очков. Потом, узнав меня, улыбнулся.

— Здравствуйте, доцент Бакке.

— Здравствуйте, — ответил я и, как в прошлый раз, сел на ближайший надгробный камень. — Я зашел к вам просто так, напомнить о себе.

Он отложил в сторону резец.

— Я никогда не забуду вас, доцент Бакке. Тем более… тем более теперь. Я даже думал… я хотел… я надеялся, что вы придете.

Я предложил ему сигарету и поднес зажженную спичку. Вот как — он надеялся, что я приду.

— Значит, вы слышали о розыске? — спросил я.

— Да.

И снова он стал вертеть резец в длинных тонких пальцах. А я снова сидел и смотрел, как он его вертит.

— В прошлый раз я забыл вас кое о чем спросить, — сказал я. — Знакомы ли вы с фру Люси Лунде?

Он отвел глаза на какую-то долю секунды.

— Не могу сказать, что я с ней знаком. Но однажды меня ей представили. Мне довелось петь в хоре Норвежской оперы, а у нее была маленькая сольная партия.

— Маленькая партия?

— Да. Маленькая партия. На большее она не тянула.

Только тут я сообразил, что передо мной специалист, который профессионально судит о вокальных данных Люси. Мы посидели, покурили. Мой взгляд упал на надпись, которую он только что высек на плоском камне; «Покойся с миром».

— А теперь она исчезла, — сказал я.

Он опустил глаза. Потом снял очки и протер стекла. При этом он взглянул на меня, и я впервые отчетливо увидел его глаза. Ясные, серые, а взгляд странный, завораживающий, какой бывает у близоруких, когда они снимают очки и смотрят на кого-нибудь, не отдавая себе в этом отчета. Особенно притягателен этот взгляд у женщин.

Он надел очки — очарование исчезло.

— А после этого, после того как вы встречались с ней в Опере, вы ее не видели? — спросил я.

— Видел.

— Когда?

Он снова взялся за резец. Это был его якорь спасения, подсознательный предлог для немотивированной паузы.

— Позавчера вечером, — сказал он.

Невозможно! Совпадение настолько неправдоподобное, что поверить в него просто невозможно.

Он угадал мои мысли.

— Странное совпадение, — сказал он. — Я запер мастерскую и пошел домой. Пересек Майорстюэн — мне надо было попасть на Киркевай. А фру Люси шла прямо мне навстречу…

— Она вас увидела? Узнала?

— По-моему, нет. Она смотрела куда-то вдаль.

— Как она выглядела?

— Так, как ее описывают в сообщении полиции.

— Но ее лицо… выражение лица?..

— Не знаю. Встреча была так мимолетна. А я очень близорук.

— Но вы сообщили в полицию?

— Конечно! Вчера же, как только услышал сообщение по радио, я позвонил в городскую уголовную полицию. У меня нет телефона. Мне пришлось позвонить из автомата.

Он сделал все, что полагается. Повел себя как образцовый, благонамеренный гражданин. Впрочем, ничего другого я от него и не ждал.

— Мне надо ехать дальше, — сказал я. — Но на прощанье хочу вам напомнить наш уговор. Помните, вы мне обещали, что, если я вдруг услышу «голос», вы явитесь по моему зову?

— Помню.

Я тогда еще не знал, что такая необходимость возникнет в самом скором времени и что именно он, этот худощавый каменотес с сильными изящными руками, каменотес, который откладывал деньги, чтобы брать уроки пения, сыграет важнейшую роль в разрешении загадки.


Карл-Юрген сидел за столом и диктовал.

Рядом с ним, держа в руке записную книжку, стоял полицейский в мундире. Карандаш торопливо прыгал по бумаге. Я и не знал, что полицейские умеют стенографировать. Как видно, мне никогда не уразуметь пределов моего собственного невежества.

— Я вызову вас позже, — сказал полицейскому Карл-Юрген.

Полицейский захлопнул книжку, сунул ее и карандаш в нагрудный карман, аккуратно застегнул пуговицу и, бросив на меня укоризненный взгляд, удалился.

Я сел, Я не стал ждать, пока мне предложат стул.

На осунувшемся лице Карла-Юргена обозначились морщины.

— Ты, я вижу, не спал… — начал я.

— Проклятые репортеры… Должно быть, кто-то из них пронюхал, что мы побывали на могиле фру Виктории Лунде. А теперь пропала Люси Лунде. Я со страхом жду вечерних газет. Мне уже мерещатся заголовки…

— «Полковник Лунде — Синяя Борода»? — предположил я.

— Да, что-нибудь в этом роде.

— Ну, а как остальные члены семьи?

Карл-Юрген по привычке чертил на бумаге кружочки и палочки.

— Эта семейка обладает редкой выдержкой, — сказал он. — Что бы ни случилось, все Лунде сохраняют невозмутимое выражение лица. Всегда — а я уже не раз говорил с ними, — все, как один, хранят непроницаемое выражение. У них какая-то рыбья кровь.

— Они расстроены?

— Если они расстроены, то, во всяком случае, виду не подают.

— А кто из них сообщил приметы? Я хочу сказать: кто из них заметил, как Люси была одета, когда вышла из дому?

— Фрёкен Лунде. Но лишь после того, как полковник Лунде и Виктория долго молча смотрели в пространство. Очевидно, фрёкен Лунде решила, что ей надо что-то сказать. Она наблюдательный свидетель. Она в точности запомнила, как была одета фру Люси Лунде и когда она вышла из дому.

— В общем, это происшествие никак на них не отразилось?

— С виду нет. Они люди старой школы. А старая школа требует умения владеть собой. Мне сдается, что весь клан Лунде — да, весь клан Лунде — считает неприличным, чтобы в их кругу происходило что-то неподобающее.

— Неподобающее?.. — переспросил я. — Хм-хм. А как насчет двух неудавшихся убийств и одного исчезновения?

На столе Карла-Юргена зазвонил телефон. Пока он слушал, что ему говорили, я разглядывал его лицо. Меня снова поразило, как он устал и осунулся.

— Сейчас буду, — сказал он.

— Что случилось? — спросил я.

— Ничего. На этот раз ничего. Просто меня вызывают по делу. И срочно. Извини меня, Мартин.

— Само собой, — сказал я. — Ну я пошел. Я намерен сам заняться розысками Люси Лунде.


Я поехал в Норвежскую оперу. Большинство артистов не слышали о Люси Лунде, кое-кто все же слышал, несколько человек ее помнили, но те, кто помнил, не видали ее с тех самых пор, как она — более двух лет назад — вышла замуж. Вдобавок полиция уже побывала в Норвежской опере.

Я заехал в правление Общества любителей поэзии — хотел увидеть тех двух унылых лириков и автора детективных романов. Оба лирика были на службе в редакциях своих газет. Один писал статью о сбыте яиц в канун пасхи, другой — отчет о заседании стортинга. Они уныло молчали. Ни один из них не видел фру Люси Лунде. Автора детективных романов я застал еще в постели. Редкие волосы прядями свисали ему на лоб, и вообще он с трудом продрал глаза. Потом накинул халат и побрел в кухню за бутылкой пива. Люси Лунде он не видел.

Я пообедал в Театральном кафе. Мне казалось, что название подходит к случаю.

Потом я медленно поехал по городу, высматривая, не покажется ли где белокурая головка Люси Лунде, — я знал, что с той же целью по улицам разъезжают сейчас все полицейские машины.

А что, если я найду ее первым…

Изредка на улице мелькала белокурая женская головка, и каждый раз я вздрагивал. Вздрагивал дважды. Сначала, когда думал, что это Люси, и потом, когда наезжал на ближайшую машину. Полицейские, конечно, ни на кого не наезжали. У них один человек вел машину, а другой высматривал белокурую голову.

Но я не нашел Люси.

Стемнело. На улицах зажглись фонари, замерцали рекламные вывески.

В Студенческом парке стало людно, зажглись прожекторы, подсвечивающие фасад Национального театра. Интересно, что у них там идет? Я не был в театре больше года. Ах да, вспомнил, в газете было написано — «Строитель Сольнес». Между прочим, строитель Сольнес упал с башни.

Если только я найду Люси, я… Что я?.. Не знаю. «Если только я сдам экзамен по математике, доцент Бакке, после каникул вызубрю литературу. Честное слово…»

Но Люси — не экзамен по математике, Я не знал, что мне делать. Не мог же я всю ночь разъезжать по городу, высматривая, не мелькнет ли где белокурая женская головка. К тому же Люси могла набросить на голову платок. Последнее соображение меня доконало.

Делать нечего — надо ехать домой и, кстати, переодеться в костюм полегче. В воздухе уже чувствовалась весна.


Я медленно поднялся по ступенькам на пятый этаж. Чем медленнее я буду идти, тем дольше протяну время.

Я извлек из кармана жидкую связку ключей, У меня было всего три ключа. Один от школы в Брискебю — от мирной и такой далекой теперь школы. Один от дома полковника Лунде и один от моей собственной квартиры на Хавсфьордсгате.

Я вставил ключ в замочную скважину и отпер дверь. Потом вошел в прихожую и захлопнул входную дверь за собой. Потом зажег свет. Если сначала зайти на кухню и выпить пиво, а уж после переодеться, можно еще протянуть время.

Я прошел через холл в кухню. По пути я всюду зажигал свет.

У окна, за которым уже сгустился вечерний сумрак, стоял кухонный стол. По обе стороны стола — два стула. Мне казалось, что я всегда ставлю их рядом у длинной стороны стола. Выходит, не всегда.

Один из стульев стоял немного вкось.

«Кто ел из моей тарелки?» — спросил медведь.

Я вошел в гостиную и зажег свет.

Освещенная висячей лампой гостиная показалась мне большой, просторной, холодной. Я зажег другие лампы — на письменном столе, бра над книжной полкой и торшер за моим персональным стулом у камина. Сидя на этом стуле, я читал по вечерам.

Стул был придвинут слишком близко к камину.

«Кто сидел на моем стуле?» — спросила медведица.

У меня застучало в висках. В голове завертелись обрывки сказки.

В детстве это была моя любимая сказка. Черт побери, что же потом сказал медвежонок?

Я прошел через столовую и открыл дверь в спальню.

И тут я сразу вспомнил слова медвежонка.

«Кто спал в моей кровати?» — спросил он.

В моей кровати лежала Люси Лунде.

Люси Лунде собственной персоной.

Я зажег свет и увидел, что она укрыта одеялом по самую шею. Видна была только белокурая головка, которую я разыскивал целый день.

В это мгновение я понял, насколько справедливо странное выражение: «кровь застыла в жилах». Волосы зашевелились у меня на голове. Не знаю, как долго я стоял в дверях и смотрел на белокурую головку, неподвижно лежавшую на моей подушке. Потом подошел поближе. Люси спала. Спала сладким сном.

Я постоял, глядя на нее. Во сне лицо ее было простодушным и беззащитным. Она казалась ребенком; она даже спала, по-детски приоткрыв рот.

Я зажег ночник. Она лежала без движения.

— Люси! — окликнул я.

Она открыла глаза. Сначала голубые глаза смотрели отчужденно. Потом она взглянула на меня в упор и тотчас рывком села на кровати. Она натянула на себя одеяло до самого подбородка.

— Мартин! Ты напугал меня до смерти.

Ну и ну! Оказывается, это я ее напугал!

— Это ты напугала меня до смерти, Люси. Не говоря уже о том, что ты до смерти напугала своих домашних и поставила на ноги всю полицию.

— Полицию!.. Мартин… помоги мне… Я… Полиция.

И вдруг, без всякого перехода, она заплакала. Уткнулась лицом в подушку и заплакала навзрыд.

Я сел и стал ждать. Я решил дать ей выплакаться. В конце концов должна же она когда-нибудь перестать. Так я, по крайней мере, надеялся. Спешить было некуда.

Через некоторое время рыдания стихли. Она еще полежала всхлипывая. Потом обернулась ко мне.

— Ты не позволишь им забрать меня, Мартин?

Глаза-незабудки расширились от слез и страха.

— Накинь халат, Люси, и пойдем с гостиную. Там нам будет удобней поговорить.

— Мой халат…

Она отбросила одеяло. На мгновение у меня мелькнуло опасение — я вспомнил ее былые уловки. Вспомнил кружева, вырез и прозрачный нейлон.

Но тут она спустила ноги с кровати — на ней была моя пижама!

— Придется тебе дать мне свой халат, Мартин. У тебя нет халата поприличней?

— Мой халат в доме полковника Лунде, — сказал я. — Вот возьми купальный.

— Он слишком велик, — возразила Люси.

Ах вот как! Мой купальный халат ей, видите ли, велик. Я почувствовал, что начинаю злиться. Но все же я не утратил способности мыслить и понял: я злюсь просто потому, что у меня отлегло от души. Люси жива-здорова, с ней не случилось никакого несчастья.

— Идем в гостиную, — сказал я.

Она поплелась впереди меня. Было так странно видеть ее на низких каблуках. Она сразу стала маленькой. Маленькой, по-детски беспомощной и какой-то трогательной. Она прошла в дальний угол и села на мой личный, неприкосновенный стул. Потом достала спичку и зажгла камин.

Я зажег спиртовку. До половины наполнил кофейник водой. Потом заварил кофе и разлил его по чашкам.

— Пей, Люси.

Она, как послушный ребенок, стала прихлебывать кофе. И молчала. Я осушил свою чашку.

— Наверное, я была в каком-то забытьи, Мартин… Я спала… Мне привиделся кошмар… Будто кто-то пришел, чтобы забрать меня. А оказалось, что это ты. Ох, Мартин, если бы ты знал, как я рада, что ты здесь…

Она отставила кофейную чашку, чашка задребезжала о блюдце, и тут — словно кто-то нажал кнопку или отвернул кран — Люси опять заплакала в три ручья.

Я разбираюсь в женских слезах: с первого взгляда было ясно, что эти непритворные.

Мне снова пришлось пустить в ход мой носовой платок. Я извлек его из кармана и протянул Люси.

— Могу я на тебя положиться, Мартин?

— Можешь.

— Ты, наверное, удивляешься, почему я здесь.

Я удивлялся не столько, почему она оказалась здесь, сколько тому, как она сюда попала.

— Как ты сюда вошла, Люси?

— Я давно уж присматривалась к твоим ключам. Однажды на Холменколлосене ты оставил их на своем ночном столике, Я сняла слепок с ключей, а потом положила их на место. Это было легче легкого.

Она совершенно успокоилась.

— Ты что-нибудь ела, Люси?

— Я поела фрикаделек. У тебя уйма консервных банок, Мартин, и все сплошь рыбные фрикадельки.

— Я люблю рыбные фрикадельки, — сказал я.

— Но больше я ничего не ела, А выйти я боюсь. Налей мне, пожалуйста, еще немножко кофе, Мартин.

Я налил ей еще чашку кофе.

— Ты спросила, можешь ли ты на меня положиться, Люси. Я ответил, что можешь. Но я тоже кое о чем хочу тебя спросить. Зачем ты здесь прячешься?

Она бросила на меня взгляд поверх своей чашки. Рукава моей пижамы были слишком длинны для ее рук. Глаза у нее не были подведены, губы не накрашены, непричесанные белокурые волосы распустились по плечам — и право же никогда еще она не была так хороша.

— Потому что не хочу, чтобы меня арестовала за убийство, — сказала она.

В ее голосе не было никакого наигрыша, она говорила совершенно искренне, она просто констатировала факт.

— С чего вдруг тебя арестуют за убийство, Люси?.

Она улыбнулась.

— Я не такая дурочка, как ты считаешь, Мартин. И как считают все остальные. Я уверена, что Карл-Юрген обнаружил на револьвере отпечатки пальцев. И уверена, что мои. Я всегда понимала, что все это направлено против меня.

— Да, Люси, отпечатки пальцев твои.

В ее глазах снова заметался страх.

— А то, чем стукнули фрёкен Лунде… Наверняка там тоже нашли отпечатки моих пальцев?..

— Я могу позвонить Карлу-Юргену и спросить.

— О нет, Мартин!.. Нет… ведь ты мне друг, Мартин… не выдавай меня им.

Она выронила чашку из рук. Кофе растекся по ковру. Я наклонился и подобрал чашку.

— Я должен позвонить Карлу-Юргену, Люси. Полиция не может тратить время на бесплодные поиски. У нее есть дела поважнее.

— А ты обязательно должен им сказать, что я здесь, Мартин? — Голос ее звучал тихо и жалобно.

— Не знаю.


Я подошел к письменному столу, где стоял телефон, и позвонил Карлу-Юргену на квартиру.

— Это я, Мартин. Я нашел Люси Лунде.

— Где она?

Я помолчал.

— Должен ли я отвечать тебе на этот вопрос, Карл-Юрген?

— Смотря по обстоятельствам. Считает ли она, что ей угрожает опасность?

— Да. Именно так она считает.

Несколько мгновений на другом конце провода молчали.

— Согласно Уголовному кодексу человек, считающий, что ему угрожает опасность, скрываясь, не совершает ничего противозаконного, даже в том случае, если знает, что его разыскивает полиция. Я хочу сказать, что упомянутое лицо не обязано обнаружить свой тайник и само отдать себя в руки властей.

Ох уж этот мне ходячий свод законов! Пунктуален до тошноты!

— А ей угрожает опасность, Карл-Юрген?

— В какой-то мере да. Ей угрожает опасность быть арестованной за покушение на убийство.

— Знаю. Отпечатки на револьвере…

— Мартин, я тебе кое-что скажу. Но, если она поблизости, не подавай виду.

Я сделал каменное лицо и уставился на картину, висевшую над камином.

— Слушаю, — сказал я.

— Из лаборатории прислали отвертку, которая должна была стать орудием убийства фрёкен Лунде. На ней те же самые отпечатки. Отпечатки пальцев фру Люси Лунде.

Я таращился на картину над камином. Работа Тюгесена. Тонкая живопись. Нежные золотисто-серые тона. Пейзаж с поблекшими деревьями, розовой стеной и белой пыльной дорогой.

— Можно ей остаться здесь, Карл-Юрген?

— Пожалуй… пожалуй, да. Ты сказал «здесь». Она что же, у тебя в квартире?

Кретин я этакий — как всегда, проболтался!

— Пусть остается там, где она сейчас. Пожалуй, хорошо, что она там, Я боюсь за нее — слишком сильные против нее улики. Слишком назойливо очевидные. Пусть она даст тебе слово, что не будет ничего предпринимать, — меня даже устраивает, что она там, где она сейчас. Я пошлю человека наблюдать за твоим домом.

— Спасибо, Карл-Юрген.

— Спокойной ночи.


Я стоял, глядя на мрачный дом полковника Лунде.

Спустился вечерний сумрак — дом, точно гигантский ящик, громоздился на безобразном фундаменте, да торчала нелепая башня, выстроенная ради единственной цели — любоваться окрестным видом.

Колеблемые слабым ветерком ощетинившиеся ели казались зловещими живыми тенями. Их ветви — дряблые мохнатые лапы — протягивались к дому, словно пытаясь его задушить. В саду лежал грязный талый снег.

Далеко внизу у фьорда светились огни города. Но дом полковника Лунде был почти полностью погружен во мрак. Люси обычно забывала тушить в комнатах свет. Но сейчас Люси не было. Огонь горел только в гостиной. Усилием воли я заставил себя войти в дом.

В гостиной сидел полковник Лунде и раскладывал пасьянс. Он постарел на много лет.

Я передал ему привет от моей матери.

— От вашей матери?.. Ах да, верно. Как она поживает?

— Спасибо, хорошо. А что полиция? Она, конечно, уже побывала здесь?

Он положил восьмерку пик на десятку.

— Восьмерку надо класть на девятку, полковник Лунде.

— На девятку? Да, да… конечно… вы правы…

Он положил восьмерку обратно в колоду. На меня он даже не взглянул. Он говорил, не отрывая глаз от карт.

— Да, полиция побывала здесь. Приезжал сам инспектор Халл. Они перевернули вверх дном комнату моей жены…

В первый раз он назвал Люси своей женой.

— Простите меня, полковник Лунде… я хочу задать вам нескромный вопрос… Чего вы больше всего боитесь? То есть… Словом, боитесь ли вы убийцы, или боитесь за свою жену?

Он ответил не раздумывая, без колебаний:

— Я боюсь за свою жену… боюсь, чтобы с ней не случилось несчастья.

— А где остальные? — спросил я. — Фрёкен Лунде и Виктория?

— Не знаю.

Казалось, будто с исчезновением Люси рухнула одна из стен его дома.

— Я пойду побеседую с ними, — сказал я.

Он по-прежнему не поднимал глаз от карт.

— Полиция уже расспросила их обо всем, о чем только можно, — сказал он.

— Понимаю. Я просто хочу поздороваться с ними и… сообщить… сообщить, что я вернулся…


Фрёкен Лунде я нашел в кухне. Она чистила серебро. Не совсем подходящий час для такого занятия.

— Добрый вечер, фрёкен Лунде. Моя мать просила передать вам поклон.

— Спасибо. Мы с ней не виделись много лет.

Она отложила в сторону начищенную ложку, обмакнула тряпочку в порошок и принялась за другую ложку.

Она долго и тщательно терла ложку. Потом подняла на меня глаза.

— Скажите, фрёкен Лунде, вы не скучаете по жене полковника Лунде?

— По его жене? Вы имеете в виду Люси?

— Да.

— Нет. Я не могу сказать, что я по ней скучаю. Но атмосфера в доме мне не нравится.

— Почему же?

Собрав ложки, она аккуратно разложила их в ряд одну возле другой. Потом пододвинула к себе вилки. При этом она смотрела на меня в упор. Карие глаза на узком личике не выражали ровно ничего.

— Доцент Бакке, в нашем доме живет убийца!

Я и сам так думал, и все равно странно было услышать это из уст маленькой фрёкен Лунде. Она по-прежнему удивляла меня своей манерой сухо констатировать факты. Ведь она всегда казалась тенью полковника Лунде. Тенью, повторяющей, как эхо, его суждения. Но, видно, я сильно недооценивал фрёкен Лунде.

— А вам неприятна мысль, что в доме живет убийца?

Она поднесла одну вилку поближе к свету и внимательно рассмотрела ее со всех сторон.

— Дурацкий вопрос, доцент Бакке. Вряд ли кому-нибудь может быть приятна мысль, что в доме живет убийца. Никому это не нужно.

«Не нужно». Гм! Я бы сказал, довольно неожиданный угол зрения.

— А где Виктория? — спросил я.

— Занимается. О Виктории беспокоиться нечего.

Не знаю, что побудило ее произнести именно эти слова.

— Я хочу сам в этом убедиться, — сказал я.

Виктория и в самом деле занималась. Она сидела в гостиной, выходящей в сад, разложив перед собой атлас. «Война Севера и Юга», — подумал я.

Но фрёкен Лунде ошиблась. О Виктории следовало беспокоиться. Лицо у нее было заплакано.

Я сел против нее.

— Моя мать просила тебе кланяться, — сказал я. Мне уже надоело это вступление, но оно, по крайней мере, было безопасным.

— Неужели твоя мать меня помнит?

— Моя мать помнит всех и вся. Почему ты плачешь, Виктория?

Она захлопнула атлас.

— Не задавай дурацких вопросов, Мартин.

Их ответы были такими же однообразными, как и мои дурацкие вопросы.

— И все-таки ответь мне, Виктория.

Из уголка зеленого глаза скатилась слеза. Мне было невмоготу вновь видеть слезы. Женские слезы приводят меня в отчаяние.

— Не плачь, Виктория. Я не выношу слез. Просто скажи мне, из-за чего ты плакала?

— Из-за Люси.

— Но почему?

Она сверкнула зелеными звездами.

— Ты дурак, Мартин. Ты ничего не понимаешь.

— Ладно, я дурак. Но, может, я немного поумнею, если ты соблаговолишь мне что-нибудь рассказать…

— Что рассказать? Что меня мучает мысль…

— О чем?

— Отвяжись, — сказала она. — Меня скоро станет тошнить от одного твоего вида.

Я вынул сигареты, закурил, но ей не предложил.

— Тебя тошнит от моего вида — дело твое, — сказал я. — Мне это безразлично. Меня самого тошнит от вида обитателей здешнего дома. Но я не уйду отсюда, покуда ты мне не скажешь, почему ты плакала из-за Люси!

Она улыбнулась. От этой неожиданной улыбки мне стало не по себе. И вдруг ответила спокойным, кротким голосом:

— Я плакала из-за Люси потому, что боюсь за нее. Потому что с ней хотят разделаться.

Я встал, раздавил окурок сигареты о поддонник одной из проклятых гераней и вышел, громко хлопнув дверью.

Ночью я проснулся оттого, что кто-то опять ходил по чердаку.

Я притаился и стал вслушиваться.

Я слышал тихие шаги, слышал, как кто-то отодвигает сундуки и потом ставит их на место. Изредка что-то с приглушенным стуком падало на пол.

— Пусть их ходят и ищут. Пусть кто угодно ходит и ищет. Плевать мне на все это.

Я был почему-то уверен, что, как только кто-нибудь из них — а по мне пусть это будет кто угодно, — отыщет то, что спрятала на чердаке прабабка Лунде, весь этот кошмар придет к концу. Я считал, что тот, кто найдет клад прабабки Лунде, непременно сам выдаст свою находку.

Но, лежа в темноте и прислушиваясь к тихим шагам на чердаке, я был далек от мысли, что кое-кто и в самом деле скоро найдет клад прабабки Лунде и не только выдаст свою находку, но и разоблачит самого себя.


Я считал дни, оставшиеся до выписки Кристиана из больницы.

«Две недели», — объявил седовласый коротышка профессор в галстуке, идеально гармонирующем с цветом его глаз.

Я никуда не отлучался из дома полковника Лунде.

Раза два мне звонил Карл-Юрген. В доме полковника Лунде не было новомодных приспособлений вроде отводной трубки, которые обычно позволяют дворецкому, духовнику или гувернантке подслушивать телефонные разговоры, Я знал: то, что Карл-Юрген говорит мне по телефону, останется между нами. А сам я не стану делиться тем, что он мне скажет, ни с кем из членов семьи Лунде.

Я узнал, что Люси сдержала слово. Она жила в моей квартире и на улицу даже носа не высовывала. Полицейский, дежуривший у моего дома на Хавсфьордсгате, изредка приносил ей еду. Не могла же она с утра до вечера питаться рыбными фрикадельками!

Кристиан поправлялся с невероятной быстротой. Я надеялся, что он посрамит коротышку профессора, опровергнув его прогноз насчет двух-трехнедельного больничного режима. Кристиан так и сделал.

На десятый день после праздника на Холменколлене Карл-Юрген позвонил мне и сообщил, что Кристиана выписали из больницы и он пробрался — Карл-Юрген так и сказал «пробрался» — к себе домой. Официально он продолжал находиться в больнице.

В тот день, когда Кристиан «пробрался» к себе домой, я едва мог дождаться вечера. Я понимал, что рабочий день Карла-Юргена в управлении полиции заканчивается довольно поздно.

Наконец настал вечер.

— Пойду прогуляюсь, — сказал я сержанту Вику. Вернее, я произнес эти слова в пространство, потому что сержанта Вика в холле не было видно.

Есть, — отозвался сержант Вик.

Оказывается, он преспокойно сидел на своем обычном стуле.


Кристиан основательно подготовился к нашему приходу.

В гостиной на большом столе у камина красовался поднос, уставленный бутылками всех фасонов и размеров.

— Завтра мне на работу не идти, — объявил Кристиан. — Частных вызовов у меня тоже не будет. Я болен и даже при смерти — ведь меня прострелили насквозь. Считаю, что в честь этого события можно хорошенько напиться.

— Ты не очень-то похож на умирающего, — заметил я.

— Никогда в жизни я еще не чувствовал себя так великолепно. Я провел чудесную неделю. Я понятия не имел, как приятно быть пациентом. Сестра Карин… гм… Словом, я пригласил ее в ресторан… Конечно, когда я официально поправлюсь и выйду из укрытия. Сестра Карин необыкновенно…

— Можешь не объяснять, я ее видел, — прервал я.

Итак, мой брат Кристиан, живой и здоровый, стоял передо мной и откупоривал бутылки.

Карл-Юрген сел за стол.

— Я не могу последовать твоему примеру, — сказал он, — мне напиваться нельзя. Мне-то ведь завтра на службу. Но все-таки я вышью за твое здоровье. А вот Мартину, судя по его виду, прямо-таки необходимо пропустить стаканчик-другой. Ему приходится труднее всех.

Я и не предполагал, что Карл-Юрген способен задумываться над тем, каково кому приходится.

На сей раз Карл-Юрген сел на стул, как все люди. Казалось, он никуда не спешит — случай сам по себе тоже необыкновенный.

— Итак, подведем итоги, — предложил Кристиан.

— Улики против фру Люси Лунде вопиющи. Я имею право в любую минуту арестовать ее по подозрению в двух покушениях на убийство. Отпечатки ее пальцев обнаружены на отвертке и на револьвере, и ее туфли оставили большую часть следов на могиле фру Виктории Лунде. Однако мне все это решительно не нравится.

— Почему? Разве неопровержимость улик не упрощает дело?

— Вот эта-то неопровержимость мне как раз и не нравится, — сказал Карл-Юрген.

Кристиан уже почти допил свой стакан. Он откинулся на спинку стула и протянул длинные ноги к камину.

— Я понимаю, что ты хочешь сказать, — отозвался он. — Улики настолько бросаются в глаза, что наводят на мысль о подделке.

— Люси никогда не отличалась… особой, как бы это сказать… особой сообразительностью… — заметил я.

— По-моему, ты ошибаешься, — заявил мой старший брат. — Думаю, мы все ее недооцениваем. Я вовсе не хочу сказать, что она убийца. Вопреки уликам—нет. Но она неглупа. Просто по тем или иным причинам она навесила на себя ярлык.

«Ярлык»! Ну разве я не прав?.. Кристиан как две капли воды похож на нашу мать.

— Насколько я знаю женщин… — снова заговорил Кристиан.

Мы с Карлом-Юргеном улыбнулись. Опыт Кристиана в этой области был широко известен.

— …даже самые умные из них, как правило, считают, что мужчинам нравятся женщины бесхитростные. Они думают, что нашему мужскому тщеславию льстит, когда они смотрят на нас голубыми глазами и говорят: «Господи, какой ты умный, ты все знаешь!» Я вполне допускаю, что у Люси могло хватить ума нарочно оставить против себя кучу улик. Она могла предвидеть, что мы будем сидеть вот так, как сидим сейчас, и рассуждать: «Нет, именно поэтому это не может быть Люси». Короче говоря, я допускаю, что она пытается обвести нас вокруг пальца.

Он уставился взглядом в потолок.

— И в то же время я не могу поверить, что это Люси.

Мы молча курили, глядя на поленья, потрескивающие в камине.

— В данную минуту мне больше всего хочется знать, не сказал ли кто-нибудь из них чего-нибудь примечательного, — снова заговорил Кристиан. — Меня интересуют не осторожные ответы на вопросы полиции, а необдуманные слова, которые вырываются под влиянием минуты. Очередь за тобой, Мартин, это твоя специальность. Не были ли при тебе сказаны какие-нибудь слова, которые показались тебе примечательными?

Я задумался.

— В большей части того, что кажется мне примечательным, по всей вероятности, ничего примечательного нет, — сказал я наконец. — Например, в том, что говорила мама.

— А что она сказала?

— Что полковника Лунде зовут Виктор. Виктор и Виктория. Наверняка это не имеет значения. Но…

— Продолжай.

— Первое, что мне показалось странным, были слова Люси в тот вечер, когда едва не убили фрёкен Лунде. «Не думала я, что пострадает она», — сказала Люси. А Виктория сказала недавно: «С Люси хотят разделаться», а фрёкен Лунде заявила: «В нашем доме живет убийца».

— Кстати, это правда.

— Да, но, по-моему, фрёкен Лунде известно больше, чем она говорит. А мама сказала…

Карл-Юрген и Кристиан улыбнулись.

— Смейтесь, смейтесь, — сказал я. — Вам смешно, что я цитирую мамочку. Но наша мать на редкость умная женщина, Она сказала мне, что в семье Лунде все ходят с ярлыками.

— С ярлыками?..

— Именно, — подтвердил я. — Слово в слово то, что сказал недавно сам Кристиан.

— Что за ярлыки?

У Кристиана было чрезвычайно крепкое виски. От него, как видно, у меня и развязался язык.

— На ярлыке у Люси написано: «Самоуверенность», на ярлыке фрёкен Лунде — «Благородство», у Виктории — «Взбалмошность».

— И какие же выводы делает из этого мать?

— На ярлыках написано, чем их владельцы хотят прослыть в глазах окружающих, и прежде всего в собственных глазах.

— Ну а полковник Лунде? — спросил Карл-Юрген, — Какой ярлык твоя мать приклеила ему?

Пока Карл-Юрген не задал своего вопроса, я об этом не задумывался.

— Никакого, — ответил я. — Полковник Лунде — солдат. Для него существуют только приказ и дисциплина. Он сам мне как-то сказал об этом.

Зазвонил телефон.

— Не снимай трубки, — сказал Кристиан — Меня нет дома. Я лежу в клинике… чуть ли не при смерти… приду в себя не раньше, чем недели через две… в общем, спустя месяц после того, как в меня стреляли…

Мы помолчали, прислушиваясь к телефонным звонкам. В конце концов звонки прекратились.

— Наверно, это сестра Карин, — сказал Кристиан с радостной надеждой в голосе.

— Смысл… — снова заговорил Карл-Юрген. — Если бы я мог уловить смысл — вернее, понять мотив. Но я не вижу мотива. Разве что некий предмет, спрятанный на чердаке прабабкой Лунде. Но неужели вся семья придает значение словам, сказанным старухой, почти наверняка выжившей из ума?..

Кристиан внимательно посмотрел на него.

— Не думаю, что прабабка Лунде выжила из ума, как ты выражаешься. Склероз и старческое слабоумие, как правило, болезни наследственные. Но ни фрёкен Лунде, ни полковник не выказывают ни малейших признаков склероза.

— Да, не повезло убийце, — заметил я.

Карл-Юрген налил себе стакан виски. Я не верил своим глазам.

— Почему напали на фрёкен Лунде и зачем хотели убрать тебя, Кристиан? — спросил он.

— Я догадываюсь, почему напали на фрёкен Лунде, и совершенно точно знаю, зачем понадобилось убрать меня.

Карл-Юрген отхлебнул большой глоток виски.

— Ты знаешь и молчишь?

— Да, знаю и молчу. Потому что в противном случае ты станешь делать из моих слов свои собственные выводы и сразу кого-нибудь арестуешь, а твои выводы могут оказаться ошибочными.

У Кристиана вдруг сделался скучающий вид, как у того коротышки профессора в синем галстуке. Специалисты всегда напускают на себя такой вид, когда им кажется, что простые смертные не способны их понять.

— Эти ярлыки — очень важная вещь, — продолжал он. — За каким-то из ярлыков скрывается разгадка.

— У полковника Лунде нет ярлыка, — сказал я.

— Некоторые люди представляют собой именно то, за что они себя выдают. Весь вопрос в том, что же они такое?

Я попытался уразуметь это загадочное заявление. Но так и не преуспел в этом до конца.

Ясно было одно—мой брат Кристиан взял дело в свои руки, а мы с Карлом-Юргеном, как два студента, сидим и внимаем его ученым разглагольствованиям.

— Чего же нам надо опасаться теперь? — спросил Карл-Юрген.

— В данный момент никакой опасности нет. На какое-то время. До тех пор, пока Люси Лунде в бегах, а я борюсь со смертью в больнице. Но потом…

— Потом?

— Потом все начнется сначала. Как только Люси отыщется, а я выздоровею, над всеми снова нависнет неотвратимая угроза. В третий раз убийца не промахнется.

Я налил себе четвертый стакан неразбавленного виски.

— Но не можешь же ты бесконечно прятаться, Кристиан.

— Конечно, нет.

Я залпом осушил стакан и сделал над собой усилие, возгоняя винные пары прямо в клетки серого мозгового вещества.

— Придумал!.. — воскликнул я. — Придумал… И как только я не додумался до этого раньше! Я сам найду то, что старуха Лунде спрятала на треклятом чердаке. Даже если я сломаю себе на этом шею. Я перерою треклятый чердак… не оставлю в нем камня на камне. Даже если я сломаю себе на этом шею, я перерою чердак сверху донизу…

— Повторяешься, — сказал Кристиан, — Ты, Мартин, перебрал.

— Правильно, — сказал я. — Я перебрал. Но зато мне пришла в голову мысль перерыть чердак…

— Каким образом? — спросил Карл-Юрген.

Тем временем мне уже пришла в голову новая мысль.

— Я должен остаться наедине с чердаком. Я хочу сказать, один на чердаке. Один во всем доме. Когда Люси вернется домой, а ты, Кристиан, официально поправишься, ты должен отпраздновать свое выздоровление и заодно возвращение Люси. Карл-Юрген не имеет права обшаривать загадочные чердаки, а я имею. Ты, Кристиан, пригласи все семейство Лунде в театр, а потом вы пойдете в ресторан. А к тому времени, когда вы вернетесь домой, я уже найду то, что прабабка Лунде спрятала на чердаке.

Теперь я высказался до конца. И мог спуститься вниз с вершин вдохновения и гениальных озарений.

Кристиан пристально посмотрел на меня.

— А когда я вернусь домой с семейством Лунде, ты встретишь нас в холле и скажешь: «Прошу вас! Вот клад… я его нашел. Вы все разбогатели, эни-бени-рец — вот и сказочке конец»?

Я вдруг сразу протрезвел. Во всяком случае, мне показалось, что я протрезвел.

— Нет, — сказал я. — Этого я не сделаю. Иначе нам никогда не найти убийцу. Я сделаю совсем другое. Но теперь моя очередь держать мои секреты при себе. Главное — это увидеть их реакцию и понять связь между кладом прабабки Лунде и двумя покушениями…

— Так когда ты выздоровеешь, Кристиан? Когда Люси сможет вернуться домой?

Кристиан покосился на Карла-Юргена.

— Пожалуй, я не вижу другого выхода, как предоставить Мартину свободу действий… стало быть… через два дня ты сможешь отпраздновать свое выздоровление, Кристиан.

— Если твой эксперимент удастся, тем лучше… Но меня это не радует, — сказал Кристиан.

— Почему, Кристиан?

— Потому что всегда страшно видеть, как человек сбрасывает маску и перестает быть человеком.


На другой день с утра мне пришлось опохмелиться пивом, иначе я не мог бы заниматься с Викторией.

Урок я вел довольно бездарно, но все-таки с грехом пополам довел его до конца.

Потом я вернулся к себе в комнату, встал у окна и, глядя на городской пейзаж., освещенный тусклым мартовским светом, задумался. Вчерашняя оптимистическая уверенность, навеянная виски, уже покинула меня. Не то чтобы я передумал, но я понятия не имел, как подступиться к злосчастному чердаку.

Два поколения семьи Лунде рылись на чердаке каждую свободную минуту — стало быть, сомнений нет: клад запрятан на совесть.

А что, если он припрятан как-то по-особому и этот особый способ связан с особым устройством чердака?

Не лучше ли посоветоваться с архитектором?

Я вдруг подумал, что, наверное, единственная, действительно умная мысль из всех, что приходили мне в голову за последние сутки, это именно мысль об архитекторе, и осенила она меня, когда я стал трезв как стеклышко. Что может быть проще: конечно, надо посоветоваться с архитектором.

Но знакомых архитекторов у меня не было.

И вдруг я вспомнил одного — Корнелиус… Корнелиус… Как же его фамилия? Фамилию я никак не мог вспомнить. Дело-то ведь было давнее. Помню, он плохо успевал по-норвежски. Но зато рисовал афиши для праздников, а на переменах—карикатуры на учителей. Помню, как я однажды скрепя сердце потребовал, чтобы он стер с доски карикатуру на меня самого.

Несколько лет спустя я прочел, что он получил первую премию на каком-то архитектурном конкурсе и служит в Государственном управлении строительства и недвижимости. Государственное управление строительства и недвижимости… Бедняга! До чего же унылое, бюрократическое название!


Я поставил машину на Вергеланнсвайен против дома номер один и вошел в подъезд.

В первом этаже на стене висела таблица с длинным списком имен и должностей. Мне пришлось обратиться к девице в окошечке.

— Я не могу разобраться в этом списке, — сказал я. — Объясните мне, пожалуйста, где мне найти тех, кто чертит?

Девушка оторвалась от книги. Это была блондинка с голубыми глазами и приветливым выражением лица.

— Здесь теперь никто не чертит. Но, если вам нужен архитектор, они все находятся на третьем и на шестом этажах. На третьем этаже — больницы, тюрьмы и посольства. На шестом — университеты и прочие учебные заведения.

Она пыталась говорить как исконная жительница Осло, но в ее говоре отчетливо ощущался бевердалский диалект. Девушка снова уткнулась в книгу.

Я поднялся на третий этаж и стал искать в длинном списке имен моего бывшего ученика Корнелиуса. Но такого имени в списке не оказалось. Как видно, Корнелиус не имел никакого отношения к больницам, тюрьмам и посольствам. Я поднялся на шестой этаж. И снова изучил список имен. Были в нем архитекторы и главные архитекторы, и даже один начальник отдела. Но ни одного из них не звали Корнелиусом.

Ну что ж, раз я здесь, поговорю с кем-нибудь другим.

Я остановил свой выбор на начальнике отдела, все равно, если я начну с рядового архитектора, он скорее всего пошлет меня к старшему, а тот перебросит меня к начальнику отдела. На это уйдет уйма времени. А я спешу.

— Можно поговорить с начальником отдела? — спросил я у молоденькой особы, сидевшей за стеклянной перегородкой.

— Пожалуйста, дверь за вашей спиной.

Я предполагал, что мне придется пробиваться через несколько приемных с энергичными секретаршами. Но я ошибся. Я сразу очутился в кабинете начальника отдела. «Университеты и прочие учебные заведения» — работенка, не соскучишься.

Он сидел за огромным письменным столом, и вид у него был самый будничный. Ни белого художнического балахона, ни художественного беспорядка. Даже галстук был завязан как полагается.

— Мартин Бакке, — представился я. — Доцент Мартин Бакке. Я хотел бы побеспокоить вас по личному вопросу.

— Прошу вас. Садитесь, пожалуйста.

Кабинет был большой и на удивление старомодный. Темные панели красного дерева с плинтусом из вест-индского кедра. Большой круглый стол для совещаний, письменный стол, множество книжных полок, на стенах картинки с изображением старых локомотивов и автомобилей. Гм, гм!

Окна кабинета выходили прямо на Королевский замок. Глядя на его спокойные чистые линии, я вспомнил громоздкий зловещий дом полковника Лунде.

Начальник отдела перехватил мой взгляд.

— Классицизм, — сказал он. — Строительство закончено в 1848 году по эскизам кандидата юридических наук Ханса Дитлева Францискуса фон Линстова.

Я не знал, с чего начать. Я внимательно пригляделся к начальнику отдела. Ему, наверное, было под пятьдесят. Он снова поразил меня своей обыденностью.

— Речь идет о старом чердаке… — начал я.

— К сожалению, при всем моем желании я не могу брать частные заказы. Добавлю — к большому моему сожалению, ибо старые чердаки необычайно меня занимают. Их архитектура на редкость интересна.

У меня не было сомнений: я напал на того, кого искал.

— Знакомы ли вам старые постройки Холменколлосена? — спросил я.

Его глаза за стеклами очков блеснули.

— Еще бы! Это очень интересные сооружения. Построены они в конце прошлого века. Норвежский романтизм в сочетании со швейцарским стилем.

Он обернулся и наугад снял с книжной полки брошюру.

— Я могу одолжить вам номер журнала «Санкт-Халлвард». В нем как раз напечатана статья об этих постройках.

Я почувствовал, что пора приоткрыть карты.

— Я ищу клад, спрятанный на чердаке, — объяснил я. — Не я первый занялся поисками. Два поколения обыскивали этот чердак.

— А что там должно быть?

— Не знаю.

— И на чердаке полным-полно всяких сундуков, полок, старой одежды, разрозненной посуды и манекенов?

— Совершенно верно, — признал я.

Архитектор вздохнул.

— Хотел бы я взглянуть на этот чердак… — сказал он.

— Он в точности такой, как вы его описали, — сказал я. — Но мы… то есть я… мы не можем найти то, что ищем. А я решил во что бы то ни стало это найти. Как я уже сказал, мы все обшарили. Наверно, клад, который мы ищем, сравнительно небольшого размера.

— Какого именно?

— Не знаю.

— Примерно величиной с небольшую железную шкатулку или старинную шкатулку для рукоделия?

У него была на редкость живая фантазия.

— Наверно, да.

Архитектор выпрямился на стуле, взял карандаш Он начал делать набросок.

Он рисовал его в перевернутом виде, так, чтобы мне, сидевшему напротив, было удобней смотреть — сам же он видел его вверх ногами.

— …половицы идут вот так. В те времена доски настилали очень широкие. Но потолок над самыми крайними досками был так низок, что их даже нельзя было прибить гвоздями. Их просто пригоняли заподлицо — вот так…

Я затаил дыхание. Он поглядел на свой рисунок.

— Если бы уж я стал прятать что-нибудь на таком чердаке, я выбрал бы место для тайника между двумя стропилами — я имею в виду вот эти косые балки — в узком пространстве под одной из неприбитых досок пола. Наверняка в этот низкий чердачный угол задвинуты всякие ящики и сундуки. Отодвиньте их. Но я полагаю, что крайние половицы с годами осели и намертво приросли к своему месту. Поэтому лучше всего запастись гвоздодером.

— Чем-чем?

Он посмотрел на меня с удивлением, потом улыбнулся.

— Ах да, конечно. Откуда вам знать наш профессиональный жаргон. Пойду-ка спрошу, не найдется ли у наших ребят гвоздодера, чтобы дать вам на время…

Начальник отдела исчез. Пошел узнать, не найдется ли у его ребят для меня гвоздодера. Я начал пересматривать свое отношение к бюрократам. А может, этот просто был счастливым исключением? К тому же он архитектор, А архитекторам, не в пример другим бюрократам, не приходится заниматься крючкотворством.

Начальник отдела возвратился.

— Вот вам гвоздодер, — сказал он.

Это был большой и тяжелый железный стержень вроде ломика, не меньше полуметра в длину. Один конец его был раздвоен.

— Таким орудием можно убить человека, правда? — сказал архитектор.

Я неопределенно хмыкнул.

— Но мы, архитекторы, люди мирные. Мы пользуемся гвоздодером, чтобы отдирать доски. Вот, пожалуйста. Только обязательно верните его нам. А вот вам чертеж и «Санкт-Халлвард» на случай, если вы что-нибудь забудете.

Его глаза дружелюбно улыбались за стеклами очков.

— Огромное вам спасибо, — сказал я. — Не могу ли я, в свою очередь, быть вам чем-нибудь полезен? Я был бы очень рад…

Он с минуту подумал. И вдруг точно помолодел на много лет — передо мной сидел восемнадцатилетний мальчишка.

— Как вы думаете, на этом вашем чердаке не может найтись старый автомобильный клаксон?

— …простите… что?.

— Это такой рожок, который укреплялся рядом с местом, где сидел шофер. Понимаете, я реставрирую старые автомобили. Вот сейчас я вожусь с «максвеллом» выпуска 1912 года…

— Если только такой рожок найдется, — заверил я его, — он будет ваш…


Я обедал у себя дома вдвоем с Люси.

Обед приготовила Люси. Я еще раз убедился в том, какая она искусная стряпуха.

— Ты очень вкусно готовишь, Люси. Но только напрасно… Напрасно ты так хлопочешь ради меня…

Она улыбнулась. Но глаза у нее были грустные.

— Только эту малость я и могу для тебя сделать, Мартин. А я так хотела бы тебя отблагодарить.

— Отблагодарить за что, Люси?

— Не стоит об этом. Хочешь еще?

— Спасибо, да.

…Кофе мы пили у камина. Было уже около семи.

— Сегодня ты должна вернуться домой, Люси. Люси! Ради бога, не вздумай опять уронить чашку!

Ей удалось донести чашку до стола. Однако чашка все-таки звякнула о блюдце.

— У меня не хватает духу, Мартин.

— Это необходимо. Мы должны сдвинуться с мертвой точки.

— За… зачем?

— Ты сама знаешь.

Она отпила глоток кофе. Рука ее дрожала.

— Я боюсь.

Я сам боялся, но не мог же я ей в этом признаться! Я сидел, уставившись в камин, — в нем мирно горели березовые поленья, и все вокруг дышало миром. Но это была только видимость.

— Как странно, Люси. С этого все и началось. Когда ты сказала, что тебе страшно.

— А как мой муж?..

— Он очень беспокоится о тебе. Мне кажется, он будет рад, когда ты вернешься.

— Тебе он нравится?

— Да. Вначале не нравился, а теперь нравится. А тебе, Люси? Тебе-то самой он нравится? Если не хочешь, можешь не отвечать на мой вопрос.

А как по-твоему, почему я вышла за него замуж?

У меня было весьма определенное мнение насчет того, почему она за него вышла. Но высказать его было нелегко. Я предпочел промолчать.

— Нам пора, Люси. Тебе надо собрать вещи.

Она улыбнулась.

— У меня с собой очень мало вещей. Смена белья, но она висит в твоей ванной комнате и, наверно, еще не просохла. Я надеялась, что смогу воспользоваться твоими пижамами. И еще у меня с собой зубная щетка. Я буду скучать по твоей пижаме, Мартин… Я… я буду скучать по этой квартире… Здесь было так спокойно. А я люблю покой и тишину…

Посуду мы мыли вместе.


— Я только на минуту загляну в чулан, Люси. А ты, будь добра, смени белье на постели.

Я поднялся по лестнице в чуланчик. Там я выбрал самый маленький мешок из моего лодочного снаряжения и сунул в него два больших сигнальных лодочных фонаря. При этом я все время думал о Люси.

Я спустился вниз и вошел в спальню. В ней был наведен образцовый порядок.

— Как хорошо здесь пахнет, — сказал я. — Как называются твои духи?

— «Je reviens», — ответила она.

— «Je reviens», — повторил я. — «Я вернусь».

Она сидела рядом со мной на переднем сиденье — мы ехали по направлению к Холменколлосену. И опять я не знал, о чем с ней говорить.

— Смотри… скоро уже весна… — сказал я.

— Да. Мартин, скажи, как… как по-твоему… они меня встретят?

— Не знаю, Люси. Скоро увидим.

Она посмотрела на меня.

— Уже девять. Мой муж раскладывает пасьянс. Марта вышивает, Виктория сидит с книгой. Они знают, что я вернусь, Мартин?

— Нет. Карл-Юрген Халл просто велел мне доставить тебя домой.

— А больше он не отдал никаких распоряжений на сегодняшний вечер?

— Не знаю.

Она зажгла сигарету и закурила.

— Карл-Юрген. Халл пользуется методом шока, — сказала Люси.

Я обернулся и уставился на нее.

— Осторожно, Мартин!..

Я выровнял машину.

— Методом шока?

— Разве я не права?

— Нет, почему же…

— Он хочет увидеть реакцию?

— Да.

Я попытался собраться с мыслями. Люси понимает, что Карл-Юрген работает методом шока. А это значит, что сама Люси от шока застрахована. Хотя, если поразмыслить, все зависит от того, чем он намерен вызвать этот шок…


Я поставил машину во дворе, потом отпер входную дверь.

В доме не было слышно ни звука. В холле сидел сержант Эвьен. Стало быть, ночное дежурство уже началось. Увидев нас, Эвьен даже бровью не повел.

— Они в гостиной, — сообщил он.

Они сидели именно так, как предсказывала Люси. Как, в общем, я и сам предполагал. Когда мы вошли, все трое обернулись к нам. У меня в буквальном смысле слова разбежались глаза — ведь я помнил, что главное сейчас наблюдать за реакцией.

Реакция была удивительно вялой.

Виктория на мгновение оторвалась от книги.

— Привет, Люси, — сказала она.

— Ужинать будешь? — спросила фрёкен Лунде.

Единственный, кто выразил какие-то человеческие чувства, был полковник Лунде.

Он встал, впился в Люси взглядом, и его впалые щеки окрасились слабым румянцем.

— Люси… я рад… рад, что ты вернулась… надеюсь, ты хорошо провела время.

Он шагнул к ней навстречу. Я глядел на него во все глаза. Но он вдруг замер — и вернулся на свое место у стола. А я совсем упустил из виду, что мне надо наблюдать за Люси.

Примерно с полчаса мы болтали. Еще немного — и начнут передавать последние известия и сводку погоды. Но минуты казались часами. Мы ведь не могли отправиться спать, пока полковник не даст сигнал отбоя. Но разговор не клеился. Казалось, своим приходом Люси нарушила семейный покой: все чувствовали себя обязанными что-нибудь ей сказать по случаю ее возвращения, но что, никто не знал.

И вдруг дверь отворилась, и в гостиную вошли Карл-Юрген и мой брат Кристиан.

Ох уж этот мне метод шока!

На сей раз он возымел действие. Даже на меня. Они ведь не удосужились меня предупредить, что явятся сюда. Но в отличие от всех прочих я знал о выздоровлении брата. Остальные же не знали ничего. Они считали, что Кристиан при смерти и лежит в Уллеволской больнице. Но Кристиан был отнюдь не похож на умирающего. Жизнь, казалось, била в нем ключом.

Я вовремя взял себя в руки.

Я услышал, как Виктория уронила книгу на пол. Увидел, что полковник Лунде встал — вернее, попытался встать, но застыл, словно пригвожденный к месту. У фрёкен Лунде был такой вид, точно она увидела призрак. Люси побелела как полотно.

Настала мертвая тишина. Карл-Юрген и Кристиан выдержали театральную паузу — думаю, они сговорились об этом заранее. Им хотелось услышать, кто что скажет под влиянием минуты. И действительно, все четверо сказали:

— …доктор Бакке!

Это прозвучало как четырехголосый вздох.

Первой пришла в себя фрёкен Лунде.

— Доктор Бакке… а мы думали..

— Что я при смерти?

— Нет… что вы… что вы… извините… мы просто думали, что вы больны…

— Я чувствую себя отлично, — объявил Кристиан.

Тут пришел в себя полковник Лунде.

— Садитесь… прошу вас…

Карл-Юрген и Кристиан сели.

— Я полагал, что вы будете рады меня увидеть, — сказал Кристиан.

Карл-Юрген не произнес ни слова. Но я знал, что нет такой мелочи, такого мимолетного изменения лица, которое укрылось бы от его светлых глаз.

— Нам, очевидно, следовало бы отпраздновать ваше выздоровление, доктор Бакке, — сказала Виктория.

Не звучал ли в ее голосе оттенок насмешки?

А ведь ее предложение играло нам на руку и как нельзя лучше способствовало нашим планам.

— …Отпраздновать… — повторил полковник Лунде.

И тут в игру вступил Кристиан.

— Представь, я для того и пришел, Виктория. Именно для того, чтобы отпраздновать. Но только не вы будете устраивать празднество в мою честь, а я сам устрою его в честь самого себя, И в честь Люси. Она ведь только что вернулась после короткой отлучки, а я выздоровел. Это надо отметить по всем правилам. Я как раз собирался спросить, могу ли я пригласить всех вас завтра ну, скажем, в Национальный театр…

— В Национальный театр, — вздохнула фрёкен Лунде.

— А потом мы отправимся в «Спайлен». Там устроим пир горой — каждый закажет свои любимые блюда, а потом потанцуем…

— Потанцуем, — откликнулась Люси.

— Чепуха, — возразила Виктория. — Нам и надеть-то нечего.

— Виктория, — сказал Кристиан. — Ты хороша в любом наряде. Можешь надеть какое угодно рубище, мужчины будут видеть одно — зеленые звезды твоих глаз. Ты, Люси, вообще всегда неотразима, А с вами, фрёкен Лунде, я уже давно мечтал потанцевать. Вы, наверное, легкая, как пушинка…

Неужели они на это клюнут? Клюнули. Они просияли.

— Может, это и правда полезно… Полезно развеяться… — сказал полковник Лунде.

— Решено, — объявил Кристиан. — Я приеду за вами завтра около половины восьмого, Я уже предвкушаю ресторанные яства после больничного стола. Не говоря о танцах, Итак, значит, решено?

— Нас будет как раз три пары, — сказала Люси. — Очень мило.

— Три пары? — переспросил я.

— Конечно, Ты, Мартин, твой брат, мой муж и мы втроем — три дамы.

Она бросила взгляд на остальных двух дам Лунде.

Я потерял дар речи. Вполне естественно, что Люси пришла в голову такая мысль. Только вот это я не предусмотрел. И не только я, но и Кристиан с Карлом-Юргеном. Я понял это по выражению их лиц.

Люси нарушила весь мой план. Гениальный план — остаться одному на чердаке и найти то, что спрятала там старуха Лунде.

Не знаю, о чем думали Карл-Юрген с Кристианом. Я же лихорадочно перебирал в памяти, под каким учтивым предлогом в таких случаях можно уклониться от приглашения. «Извините, я проспал; у меня остановились часы». Нет, это не годится. По счастью, я все-таки не первый год обучаю молодежь. Вежливость знает много удобных предлогов.

— Я… я, кажется, простудился, — сказал я, — У меня першит в горле.

— Дай-ка я взгляну, — сказал Кристиан.

Я подошел к нему. Я волновался как школьник. Поскольку Карл-Юрген с моим братцем не посвящают меня в свои шоковые методы, кто знает, что мой брат вздумает у меня обнаружить. Но неужели он не захочет мне помочь?

Кристиан положил руку мне на лоб. Потом пощупал пульс.

И в самом деле помог.

— У тебя температура, — объявил он. — Тебе давно следовало лечь в постель.

— Как жаль, — сказала Люси.

Виктория подняла с полу книгу. Она держала ее в одной руке, а другой медленно постукивала по корешку. Мне не понравилось выражение ее лица.

— Раз уж Люси так хочет, чтобы у каждого была пара, с нами может пойти инспектор Халл. Вдобавок…

Ее глаза светились из-под темной челки, как две темно-зеленые звезды.

— …вдобавок инспектор Халл присмотрит, чтобы мы не поубивали друг друга…

Я почувствовал приступ злорадства. На сей раз в кои-то веки Карл-Юрген сам попал в переплет. Хотел бы я знать, как он из него выкрутится. Какую-то долю секунды я гадал, выдержит ли он этот удар.

Выдержал! Да и нелепо было ждать чего-то другого!

— Большое спасибо, — сказал он. — С удовольствием. Я не видел последней премьеры в Национальном театре. И давным-давно не танцевал.

— Разрешите вас поблагодарить, — сказал полковник Лунде. — Мы будем готовы ровно в четверть восьмого.

Полковник сказал свое слово, а это означало, что он высказался от имени всех членов семьи.

— Отец, ты забыл о сводке погоды, — напомнила Виктория.

— Сводка погоды? Ах да, верно… Ничего, не имеет значения.

— И завтра ты ее тоже не услышишь, отец.

— Не имеет значения, — повторил полковник Лунде. — Еще раз большое спасибо, доктор Бакке. Я очень… очень рад, что вы выздоровели.


Я лежал в постели и курил сигарету.

Из-за мохнатых елей поднялась луна. Ранняя мартовская луна.

Остальные обитатели дома крепко спали. В холле сидел сержант Эвьен.

Раздавив в пепельнице окурок сигареты, я потушил свет.

А потом лежал и думал, что, может, это моя последняя ночь в доме полковника Лунде — последняя ночь, когда мне еще неизвестно имя убийцы.


Для вида я обмотал шею большим шерстяным шарфом. И для вида же через каждые полчаса пил теплое молоко с медом, которым меня потчевала фрёкен Лунде. Нет на свете питья противнее! Уж очень оно напоминает мне, как в далекие времена детства мать лечила меня от простуды. Как правило, болезнь была такой же выдумкой, как нынешняя, и, как правило, меня приговаривали к тому же теплому молоку с медом.

Но теперь я должен был играть свою роль до конца.

Когда они сошли вниз, я стоял в холле.

Люси, конечно, перестаралась: юбка по обыкновению была слишком короткая, мишурные драгоценности сверкали и переливались, накладные ресницы мохнатой бахромой украшали синие веки. Виктория на сей раз сменила свой мешковатый свитер и уродливую плиссированную юбку на платье. Платье темно-синее с белым воротничком, вполне подходящее к случаю — для воскресного выхода. По правде говоря, Виктория была очень мила.

Фрёкен Лунде снова вырядилась в нечто неопределенного серо-коричневого цвета. Но на груди у нее красовалась золотая брошь. А через руку была переброшена рыжая лиса. Самая настоящая лиса — с хвостом, лапами, носом и с двумя стеклянными глазами.

Полковник Лунде был в синем костюме. Я видел, что костюм очень старый. Настолько старый, что снова стал модным: тройка с жилетом и узкими брюками. Наверно, полковник был совершенно неотразим в этом костюме в годы, когда носили подложенные плечи и брюки с манжетами. Вообще должен признаться: самое большое впечатление на меня произвел полковник Лунде. Он был по-настоящему элегантен — я понял, что никогда раньше не замечал, насколько он хорош собой, как красивы его выразительное смуглое лицо и густые с проседью волосы.

Кристиан явился ровно в четверть восьмого.

— Ты почему не в постели? — спросил он.

— Сейчас лягу, — сказал я. — По правде сказать, я чувствую себя неважно…

Но тут Кристиан направил лучи своего обаяния на трех дам Лунде.

— Фрёкен Лунде, вы очаровательны…

Я не стал слушать, как он разливается соловьем. Я знал своего брата.

— Ну, желаю повеселиться… — сказал я. — А я пойду лягу.

— Теплое молоко в кухне, — сказала фрёкен Лунде.

— Жаль, что мы с тобой не потанцуем, — сказала Виктория.

— Мне самому жаль, — ответил я. За весь этот вечер я в первый раз сказал правду.


Я подождал, прислушиваясь, пока уедет машина Кристиана.

Потом сорвал с себя ненавистный шарф.

— Сержант Вик… — окликнул я.

— Слушаю, — отозвался сержант Вик.

Я обернулся и только тут его обнаружил.

— Сержант Вик, никого не впускайте в дом, пока вся семья не вернется в два часа ночи. Вас тогда здесь уже не будет, но вы передадите это распоряжение сержанту Эвьену. Если кто-нибудь из семейства Лунде неожиданно возвратится раньше, немедленно сообщите об этом мне. Я буду на чердаке. Предупредите меня сразу же.

Сержант Вик выслушал меня не моргнув глазом.

— Будет сделано, — сказал он.

Я поднялся к себе в комнату, открыл шкаф и вынул из него гвоздодер, принадлежавший Государственному управлению строительства и недвижимости. Потом извлек из шкафа мешок с лодочными сигнальными фонарями.

Сердце у меня колотилось.

Я поднялся на чердак и зажег лампу. Потом опустил жалюзи. Кто знает, что подумают соседи, если вдруг увидят, что в доме полковника Лунде горит свет, похожий на фотовспышку.

После этого я зажег сигнальные фонари.

Для верности я начал с того, что годами уже проделывали другие.

Когда-то я видел фильм, где изумруды были нашиты на платье, отделанное стеклярусом. Черт возьми, как назывался этот фильм? Ах да, вспомнил — «Газовый свет».

Не знаю, как долго я провозился. Начал я с одного конца чердака и методически продвигался дальше. Я вынимал из сундуков одно платье за другим. Обшаривал карманы, ощупывал швы.

Я вытряхнул на пол книги из ящиков. Не знаю, сколько там было томов, Я работал как одержимый. Я сбросил с себя куртку и понимал, что мне ее уже не найти. Я извлекал одну книгу за другой, рассматривал со всех сторон, потом большим пальцем правой руки перебирал страницы. Спасибо еще, что я привык иметь дело с книгами Но между страницами книг не нашлось ничего интересного.

Я уложил книги обратно в ящики. Я вовсе не собирался наводить на чердаке порядок, просто надо было оглядеться и решить, что делать дальше, ведь, когда я выпотрошил содержимое ящиков, на полу не осталось ни одного свободного сантиметра.

Вот большая коробка со старыми письмами.

Я начал отчаиваться. Если я стану читать все письма подряд, на это уйдет много дней. Угрызений совести я, признаюсь, не испытывал. Я наудачу стал извлекать письма из конвертов — приглашения, старые счета, изредка личные письма. Но и в них ничего достойного внимания не нашлось.

Тогда я принялся за старую мебель.

В старом секретере было множество ящиков. Может, один из них с двойным дном? Я начал выдвигать ящики. На пол посыпались пуговицы, полоски китового уса для корсета, пасьянсные карты, незаконченные вышивки, старые тетради с записью расходов.

Я сорвал с себя галстук.

Я вспорол плюшевую обивку двух колченогих стульев, которые стояли под углом друг к другу и друг друга поддерживали. Стоило мне дотронуться до стульев, как на пол рухнула стоячая вешалка. Она переломилась надвое. Падая, она взметнула серое облако паутины, скопившейся на ее верхней полке.

Сигнальные огни с моей мирной парусной лодочки отбрасывали на потолок резкие светотени.

Вот связанные веревкой комплекты старых газет и журналов.

Перочинным ножом я перерезал веревки. Стопки журналов расползлись по полу, я растянулся на них. Здесь были не только газеты и еженедельники.

Здесь были комплекты журнала «Самтиден» за двадцать пять лет.

Но в ту минуту я забыл, что я кандидат филологических наук. Даже «Самтиден» был для меня всего-навсего старой бумагой. Я перелистал комплекты и ничего не нашел между пожелтевшими страницами.

У меня уже не было времени разложить «Самтиден»; по годам. Я сгреб журналы в одну огромную груду.

Ящик со старым фарфором. Каждый предмет завернут в газетную бумагу. Я стал действовать осторожнее. Но это оказались просто разрозненные старые сервизы. Ящик со старыми кастрюлями и формочками для печенья — я вывалил их на пол.

У меня было только одно преимущество — мне не надо было стараться соблюдать тишину.

Поэтому я в несколько часов управился с тем, на что другие, работавшие тайком, тратили много ночей.

Зато чердак полковника Лунде напоминал теперь поле битвы.

Я посмотрел на часы.

Близилась полночь. Я начал волноваться. Теперь все мои надежды были только на милейшего архитектора, начальника отдела, и на гвоздодер, принадлежащий одному из его парней.

Больше надеяться было не на что.

Зато теперь мне предстояло самое главное.

Потому что было ясно — что бы ни припрятала старуха Лунде, она припрятала это именно там, где сказал архитектор.

Я отодвинул разворошенные ящики с книгами подальше от стены. Потолок здесь был такой низкий, что мне пришлось согнуться чуть ли не вдвое.

И тут я вооружился гвоздодером.

Теперь надо было действовать последовательно. Взяв один из сигнальных фонарей, я повесил его прямо против угла, с которого решил начать. Дощатый настил этой части пола состоял из коротких половиц, в точности как описывал архитектор.

Я пощупал крайнюю половицу в углу. Она прочно держалась на своем месте. Но я сразу заметил, что она не прибита, Я взял гвоздодер и отодрал половицу.

Мой друг архитектор оказался прав.

Под крайними половицами было пустое пространство. Никакой засыпки — совершенно пустое пространство до самых балок потолочного перекрытия. Полнейшая пустота, Я перевесил фонарь и стал отдирать половицу за половицей.

Пот ручьями стекал по моей спине, на лицо налипли пыль и паутина.

Черт бы побрал старуху Лунде! Впрочем, о покойниках дурно не говорят…

Ладно, не буду говорить дурно о старухе Лунде, Но позвольте заметить, почтенные господа судьи, если когда-либо была на свете старуха, хитрая, как дьявол, это была именно прабабка Лунде. Конечно, если ее слова правда. Потому что скорее всего она просто выжила из ума. Пропади она пропадом! Как можно найти то, что она запрятала? Разве что разнести по бревнышку весь чердак?

Но, может, прабабка Лунде и рассчитывала, что кто-нибудь когда-нибудь разнесет ее чердак по бревнышку?

И она ведь оказалась права. Я и пытаюсь разнести ее чердак по бревнышку, правда, не весь чердак, но все же я выламываю половицы одну за другой.

Наконец с одной стеной я покончил.

С большим трудом я пробрался к противоположной стене и, согнувшись, стал отодвигать ящики. Потом перевесил сигнальный фонарь, снова взял гвоздодер и начал отдирать половицы.

Я уже ни о чем не думал, Я действовал как автомат.

Автомат, вооруженный гвоздодером, который выворачивает одну коротенькую половицу за другой. Автомат, который орудует, согнувшись в три погибели, чтобы уместиться под низким потолком у края ската.

Я поддел очередную половицу гвоздодером и стал ее расшатывать.

Потом, все так же автоматически, рванул гвоздодер, чтобы вывернуть половицу.

Постой, постой…

Мои глаза не поспевали за моими движениями. Но тут я придержал гвоздодер, который стал как бы продолжением моей руки, — и замер.

Потом заглянул в углубление под половицей, которую я уже успел отодрать. Поднял фонарь и внимательно оглядел углубление.

Меня прошиб ледяной пот.

Я отставил фонарь, отложил в сторону гвоздодер, потом наклонился и вынул из углубления это.

Это была маленькая железная шкатулка. С виду напоминающая старинную шкатулку для рукоделия. Только из железа.

Я опустился на пол, прижимая ее к груди и не отрывая от нее глаз. А что, если она заперта? Старинная железная шкатулка без всяких украшений. Наверняка она заперта.

Не знаю, сколько времени просидел я так, прежде чем сообразил, что это можно проверить. Не знаю.

Наконец я прикоснулся к крышке — шкатулка была не заперта.

Я открыл крышку и заглянул внутрь.

Они лежали в шкатулке — пять штук.

Я взял одну, взглянул на нее и в буквальном смысле слова не поверил своим глазам. Потом пригляделся повнимательней. Потом взял три других, осмотрел их со всех сторон. Потом вынул последнюю, осмотрел и ее. Сейчас я упаду в обморок, решил я. И в самом деле, не сиди я уже на полу, я, наверно, бы упал.

Ах, прабабка Лунде… прабабка Лунде… Ты была права… и еще как права… В этом доме никто не будет знать нужды…

Все обитатели этого дома (впрочем, все ли? — я что-то плохо соображал), но все или не все — так или иначе они владеют сокровищем, которому, насколько я понимаю, просто нет цены.

Я осторожно уложил все обратно в шкатулку.

Сидя на полу в бледно-голубом свете фонаря, я оглядел чердак, похожий на поле битвы.

Потом пошарил в нагрудном кармане и нашел пачку сигарет. А где же моя куртка? По счастью, спички оказались в кармане брюк. Я закурил.

Мне надо было собраться с мыслями.

И тут меня вдруг осенило, что с моей стороны было величайшей ошибкой учинить на чердаке такой разгром..

Я нашел то, что спрятала старуха Лунде, Но ведь еще важнее, чтобы спрятанное нашел кто-то другой, и тогда этот… как его… черт возьми — как же его? Я напряженно вспоминал имя своего друга. Ах да, Карл-Юрген Халл. Городская уголовная полиция, Осло, телефон 42-06-15. И тогда Карл-Юрген Халл сможет найти убийцу.

Я понял, что мне надо делать. Но эта мысль привела меня в отчаяние.

Надо навести порядок на чердаке. И оставить приманку.

Приманку. Это самое главное. А потом мне остается надеяться на одно: что следующий, кто прокрадется на чердак, будет убийца. Тогда мой пасьянс сойдется.

Было половина второго ночи.

На меня нашло какое-то каменное спокойствие. Но, кажется, я все-таки пробормотал про себя короткую молитву. Я молился, чтобы Кристиану удалось задержать своих гостей, по крайней мере, до трех часов.


Я осторожно взял шкатулку в руки и поставил ее на верхнюю ступень лестницы у самого входа на чердак. Я боялся, что она затеряется в этом чудовищном беспорядке.

«Галерный каторжник», — вертелось у меня в голове.

Сколько раз на уроках истории я рассказывал своим ученикам о галерных каторжниках, никогда не вникая в смысл этого выражения.

Теперь его смысл до меня дошел.

В короткое время, что у меня оставалось, было просто невозможно привести чердак в тот же вид, какой у него был до моего вторжения.

Но я взялся за дело. Я ни о чем не думал. И только в мозгу стучало: «Галерный каторжник… галерный каторжник».

К счастью, я уже прежде побросал платья обратно в сундуки. Теперь я просто захлопнул сундуки с тряпьем. Я водворил на место колченогие стулья и кое-как составил сломанную вешалку. Пуговицы, китовый ус, пасьянсные карты и формочки для печенья я свалил обратно в ящики и сундуки. Свалил как попало, но так или иначе мне удалось захлопнуть крышки сундуков и задвинуть ящики секретера.

С книгами было проще. Я привык с ними обращаться, Я брал их охапками по десять — двенадцать томов зараз и укладывал на место. Больше всего возни было с газетами, еженедельниками и «Самтиден». Черт бы побрал Гутенберга!

Я потел, распутывая веревки, пока наконец не связал кое-как все комплекты.

Ладони мои превратились в две кровавые отбивные. Отбивные в паутине, саже и в пыли.

Я погасил сигнальные фонари, чтобы посмотреть на результаты своего труда.

Получилось лучше, чем я надеялся.

Чердак полковника Лунде выглядел как распроклятая обитель нечистой силы — то есть в точности так, как прежде. Во всяком случае, почти что так. Хотя бы на первый взгляд. В особенности для того, кто будет шарить по нему при свете двух жалких электрических ламп под стеклянным колпаком.

Оставался последний шахматный ход.

Я снова зажег два фонаря. Огляделся по сторонам. Посмотрел на сундук, стоявший на той половице, под которой была спрятана шкатулка. Я выдвинул сундук вперед, так, чтобы он стоял немного наискосок. Так, чтобы привлечь внимание того, кто привык к распроклятому чердаку.

Приманка.

Я открыл железную шкатулку. Четыре вынул, а одну оставил. Потом осторожно спрятал шкатулку за выдвинутый сундук.

Я пытался определить, в какой части чердака я нахожусь. Вернее, какая комната находится под тем местом, где стоит сундук. Мне повезло — насколько я мог определить, под тем местом находилась моя собственная комната.

Под тем местом, где стоял сундук и за ним — маленькая железная шкатулка с приманкой.

Убийца не должен найти все пять. Это было бы несправедливо. Что там толковала Виктория? Что-то о законных правах наследования. Я не мог в точности вспомнить ее слова.

Я сделал все что мог. Теперь оставалось надеяться, что первым на чердак проберется тот, кто отверткой ударил фрёкен Лунде по голове и выстрелил в спину моему брату Кристиану.

Я снес четыре штуки в свою комнату и сунул их в коричневый школьный портфель. Потом снес в комнату фонари и гвоздодер и убрал их в шкаф.

Было почти три часа.

Я бегом помчался в ванную комнату и в первый раз за все время принял по-настоящему горячий душ. Кажется, я израсходовал всю горячую воду. Я чувствовал себя так, точно меня избили. Надев пижаму и халат, я рухнул на стул. Даже если мне придется сидеть так до рассвета, я все равно не двинусь с места. Скоро они вернутся домой. А мне нельзя спать. Именно сегодня необходимо узнать, кто отправится на чердак. Сегодня наконец я выйду из своей комнаты и увижу, кто спускается с чердака.

Я не решался закурить.

Они могут почувствовать запах сигареты, когда будут подниматься из холла в комнаты. А мне необходимо, чтобы они считали, будто я лежу в постели с больным горлом и уже сплю.

Я неподвижно сидел на стуле.

Я слышал, как они вернулись. Вот отдаленный гул голосов. Слов я разобрать не мог. Наверное, благодарят за приятный вечер. Я смутно слышал, как они прошли через холл и как отъехала машина.

Вот они поднимаются по лестнице — теперь я отчетливо различал их голоса. Судя по всему, Кристиан щедро угостил их всякими яствами. Но, как видно, он позаботился как следует о том, чтобы они не пренебрегали и напитками.

Мне казалось, что я уже целую вечность сижу на стуле.

Я слышал, как они по очереди заходят в свою чудовищную ванную комнату. Туда, где на львиных лапах стоит ванна, а над ней — бачок для горячей воды, которая горячей никогда не бывает. А нынче вечером она должна быть холоднее обычного — ведь я вылил почти весь запас.

Наконец одна за другой захлопнулись двери четырех спален.

Я снова посмотрел на часы. Я рассчитывал, что некто подождет с полчаса, пока все улягутся спать. Полчаса тянулись бесконечно. Но мои предположения оправдались.

Я услышал скрип открываемой двери. Скрип был настолько тихий, что его не могло уловить ничье ухо, кроме моего, — ведь я сидел и ждал, что его услышу. И услышал.

Шагов по коридору слышно не было. Но зато у моей двери, которая находилась как раз рядом с дверью на чердак, мне почудился какой-то шорох.

Шаги на чердаке были совсем бесшумны. Лишь изредка скрипнет половица, как это обычно бывает в старых домах. Из-за этого-то скрипа люди и верят в привидения.

Но в данном случае это было не привидение, Это было живое существо — существо из плоти и крови. Некто X.

Мне казалось, что мои уши в буквальном смысле слова встали торчком.

Слабый скрип половиц приблизился к тому месту, где как раз над самой моей комнатой выдвинут и поставлен чуть наискось большой сундук.

Настала полная тишина. Долго ли она длилась? Не знаю. Во всяком случае, достаточно долго для того, чтобы некто X увидел маленькую шкатулку, открыл ее и нашел ту единственную, которую я оставил в шкатулке.

Потом опять послышался слабый скрип половиц по направлению к чердачной лестнице.

Я встал и в потемках подошел к двери.

Я услышал, как кто-то, крадучись, спускается вниз по лестнице, потом как кто-то открыл и закрыл дверь, ведущую на чердак. Закрыл так осторожно, что только я один — ведь я находился всего на расстоянии метра за моей собственной закрытой дверью — мог расслышать этот звук.

Сердце у меня забилось.

Вот сейчас, сию минуту, я узнаю, кто этот некто X.

Я взялся за дверную ручку, повернул ее книзу.

Дверь была заперта.


Я зажег свет, посмотрел на дверь. Где ключ? Он всегда торчал в замочной скважине с внутренней стороны двери.

Ключа не было.

Кажется, со мной началось что-то вроде истерики.

Я отскочил от двери метра на два, разбежался и изо всей силы двинул ее плечом. Дверь не дрогнула.

Я забарабанил в нее кулаками, я смутно слышал, как кто-то вопит: «Откройте… откройте!..»

Это вопил я сам.

Дверь открыли, и я почти рухнул в объятия сержанта Эвьена.

— Ключ от вашей комнаты торчит в двери снаружи, доцент Бакке, Но вы едва не разнесли дом… Вы подняли такой шум, что, наверно, переполошили всю округу…

Это я едва не разнес дом! Я чуть не задохнулся от ярости…

Сержант Эвьен держал в руках ключ от моей двери. Я вырвал у него ключ. Мы стояли лицом к лицу — сержант Эвьен, как всегда невозмутимо спокойный, и я, потерявший всякую власть над собой.

Четыре двери распахнулись.

Четверо членов семьи Лунде показались каждый на пороге своей комнаты. Вид у меня был, наверно, совершенно ошалелый.

Полковник Лунде был в темно-синей пижаме, фрёкен Лунде в линялом купальном халате, который она придерживала на груди, Виктория в плотной белой ночной рубашке с длинными рукавами, а Люси в каком-то слишком прозрачном нейлоновом одеянии, вдобавок отделанном ажурной вышивкой.

Все четверо, застыв в дверях, уставились на меня.

— Что происходит… — начал полковник Лунде.

— Что происходит… — завопил я. — И вы еще спрашиваете… Это не вам, а мне надо спросить, что происходит. Кто из вас только что был на чердаке?.. Кто запер мою дверь снаружи?..

Мой голос сорвался.

— Вам это, наверно, приснилось, доцент Бакке, — сказал полковник.

— Приснилось?.. — кричал я. — Когда я не смыкал глаз и сидел на стуле…

— Вам лучше было лежать в постели, — заметила фрёкен Лунде.

— Кто это был? — выкрикнул я снова.

Никто не ответил. И я знал, что ответа мне не дождаться.

— Сержант Эвьен!.. — гаркнул я. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — отозвался сержант Эвьен.

Я повернулся и ушел к себе, хлопнув дверью с такой силой, что дом содрогнулся.

Ключ я сунул в карман пижамы. Чувствовал я себя так, будто только что поставил новый норвежский рекорд в забеге на двести метров.

Однако усталости я не испытывал. Меня так и подмывало учинить разгром в моей жалкой комнатушке, переломать всю мебель и выбросить обломки за окно. Я чувствовал, что способен на это. Надо было взять себя в руки.

Я сел на край кровати и закурил сигарету. Спичку я швырнул на пол.

Кто запер меня в комнате и зачем?


И вдруг меня, точно молнией, ослепила догадка.

Один человек — один-единственный человек ни на мгновение не поверил тому, что у меня болит горло.

Этот человек заранее вынул ключ из моей двери и либо взял его с собой, либо скорее всего просто вставил его в скважину снаружи, когда все Лунде вышли вместе с Кристианом.

Этот человек разгадал мою хитрость и понял, что я намерен предпринять. Понял, что я собираюсь перерыть весь чердак. И этот же самый человек решил — и оказался прав, что я, поскольку впереди у меня целая ночь, своего добьюсь.

Сомнений нет.

Человек, у которого хватило хитрости и подлости, чтобы отверткой ударить по голове фрёкен Лунде, чтобы забраться на дерево и спрятать в ветвях ее сумку для рукоделия, чтобы выстрелить в спину моему брату Кристиану, этот человек знал, что меня пригласили в дом на роль сторожевого пса, и у него хватило хитрости на то, чтобы разгадать мои планы.

Один и тот же человек. Убийца.

Я взял сигнальный фонарь.

Я поднялся на чердак, Я топал как слон. Плевать я хотел на тех, кто слышит, что я делаю.

На чердаке я зажег фонарь и направил его луч на сундук, стоявший наискосок.

Маленькая шкатулка стояла там, где я ее оставил.

Я открыл ее. Она была пуста.


Окурок первой сигареты я растер ногой на полу своей комнаты. Мне доставляло особое удовольствие выжечь хоть крошечное клеймо на полу этой проклятой обители призраков.

Мне надо было собраться с мыслями. Я сел на стул и снова закурил.

Второй раз за последние десять минут меня ослепила внезапная мысль.

Мысль о том, что некто X знает, что это я обшарил чердак, что это я нашел железную шкатулку, что я ознакомился с ее содержимым, и нашел, быть может, не одну, и взял остальные себе.

Меня проняла дрожь, волосы на голове встали дыбом.

Я сбросил с себя халат. Окно я открыть побоялся. Дверь я запер на ключ.

После этого я лег.

Впервые в жизни я лег спать при закрытом окне и запертой двери.

Потому что впервые в жизни я сознавал, что над моей собственной жизнью нависла страшная угроза.

Я не знал, как мне быть. Мне невольно вспоминался солдат, сказавший когда-то: «Лучше быть пять минут трусом, чем весь век трупом».

До самого рассвета я не сомкнул глаз. Вернее, время от времени я забывался сном, но просыпался при малейшем шорохе.

Говорят, что у матерей и у капитанов торгового флота особый сон: мать может спать как убитая при любой грозе, но стоит пискнуть ее ребенку, и сна как не бывало. Капитан торгового флота может спать во время урагана, но стоит хоть одному ящику с грузом сдвинуться с места — и сон как рукой сняло.

Всю ночь напролет мне казалось, что пищат младенцы и кренятся ящики с грузом. Бедные матери! Бедные капитаны!

Утром, во время бритья, я увидел в зеркале позеленевшее лицо. Ладно — ведь я болен, стало быть, не так уж странно, что у меня изможденный вид.

Я никак не мог сделать выбор, кем мне быть — трусом или мертвецом?

Потом подумал — сначала позавтракаю с семейством Лунде, а потом уж приму решение.


За завтраком лица у всех были довольно помятые.

Впрочем, ничего удивительного — они не привыкли к такому бурному времяпрепровождению, как вчера.

В остальном они вели себя как обычно. С той только разницей, что их распирало от праздничных впечатлений.

Я не в силах был сосредоточиться на их рассказах. Но никто из них ни словом не обмолвился о том, что я ночью кричал в коридоре и кто-то из них запер меня на ключ.

А может, все они просто в сговоре и действуют заодно?

В сговоре — но против кого?

Само собой, они действуют заодно, охраняя доброе имя и честь семьи Лунде. Но при этом они, наверно, сами до смерти перепуганы. Ведь среди них есть жертва и есть убийца. Однако семейная спайка берет верх над всеми страхами. Да, членов семьи Лунде трусами не назовешь.

И тут вдруг я решил, что я ничем не хуже этих Лунде.

Уж если они не сдаются, зная, что среди них находится убийца, стало быть, не сдамся и я.

И к тому же, сдайся я сейчас, я никогда не узнаю, что же все-таки произошло.

И я решил остаться. Я надеялся, что мне все же не придется стать трупом. Но мне не стыдно признаться, что я трусил. Трусил до смерти.


Я сел заниматься с Викторией.

Полковник Лунде отправился в город. Хотел бы я знать, может ли что-нибудь в мире помешать ему с военной точностью являться на службу. Разве что убийство. Да и то, если убьют его самого.

Люси вышла погулять, Фрёкен Лунде скрылась в кухне.

Я остался наедине с Викторией.

Я сел так, чтобы ни на мгновение не терять из виду дверь, выходящую в сад, и чтобы за моей спиной не было окон.

— Ты какой-то рассеянный, Мартин.

Я опомнился.

— Рассеянный?.. С чего ты взяла? Я просто думал… о том, хорошо ли вы провели вчера время…

— Мы же рассказывали об этом за завтраком.

— Вы все время перебивали друг друга, — пытался я выйти из положения.

— А-а, может быть.

Она устремила взгляд в окно, в ее звездных глазах появилось мечтательное выражение… Ага, узнаю почерк Кристиана. Я ждал. Я знал, что за этим последует.

— Твой брат — прелесть. Ты не представляешь, как он танцует…

— Зато представляю, как он разговаривает.

Это было не слишком благородно и вдобавок глупо. Но слово не воробей…

— По-твоему, он всем девушкам говорит одно и то же?

Я собрал силы для ответного хода.

— Нет. Просто я немножко ревную.

Она улыбнулась.

— Ты правда ревнуешь, Мартин?

— Да.

Зеленые звезды метнули на меня косой взгляд из-под черной челки.

— Очень приятно.

«Подходящее словечко», — подумал я. Но про себя отметил, что она искренна. А я и в самом деле ревновал. Ведь Викторию открыл я, и никто другой.

— А как вели себя остальные?

— Кристиан танцевал с каждой из нас. Люси, конечно, была на седьмом небе. Как ты думаешь, что он говорил ей?..

— Понятия не имею.

— И с тетей Мартой он тоже танцевал несколько раз. Она замечательно танцует. Я и не знала, что она умеет. Наверное, это зависит от партнера.

Как видно, мой братец Кристиан выступал в роли самого святого?!

— Нет, — сказал я. — Танец всегда зависит от партнерши. Если она хорошо танцует, ее может вести кто угодно. А с Карлом-Юргеном тебе понравилось танцевать?

— Он в общем-то тоже славный. Немного суховат и… ну, словом, ты сам знаешь… то есть… в общем он не говорит таких слов, как… как Кристиан.

— Святые водятся только в двух ипостасях — это Роджер Мур[4] и Кристиан Бакке, — заявил я.

Она снова задумчиво уставилась в окно.

— А твой отец, Виктория?

— Отец? О, отец… тоже очень доволен. Он тоже танцевал со всеми нами. Знаешь, отец, оказывается, просто красавец — раньше я этого не замечала…

Итак, они танцевали. Все были довольны, говорили друг другу любезности, ели разные яства, — и вообще праздник удался на славу.

И все это время один из них знал, что я остался дома и обшариваю чердак.

Я покосился на пол — там вплотную к моей левой ноге стоял коричневый портфель.

Мне нельзя хранить его дома.

Что бы со мной ни случилось, старый школьный портфель должен быть цел.

Но прежде всего я должен посоветоваться со специалистом.


Профессор английской литературы при Университете города Осло Кристиан Смидт сидел за письменным столом в своем кабинете в Блиндерне.

Вид у профессора был самый скромный, чего никак нельзя было сказать о его кабинете.

Пол был устлан мягким золотисто-серым ковром, большой диван и два кресла обиты шерстяной тканью ржаво-красного цвета. Стол и стоявшие рядом с ним стулья были красного дерева, еще два стула в стиле чиппендаль стояли у длинной стены по обе стороны большого шкафа. Шкаф был тоже в чиппендальском стиле.

В мои студенческие годы нашим профессорам такие кабинеты не снились.

Из окна, занимавшего всю ширину короткой стены, был виден парк, где снег уже растаял. На письменном столе в левом углу у окна царил беспорядок, а книжные полки за спиной профессора показались мне до странности знакомыми. Впрочем, не мудрено — профессор был филолог.

Кристиан Смидт поднялся мне навстречу. Он был высокого роста, широкоплеч и одет в спортивную клетчатую куртку. Ему в пору было участвовать в кроссе по пересеченной местности. Кроме того, он был, по-видимому, не лишен юмора.

— Мартин Бакке, — представился я. — Доцент Мартин Бакке.

Мне уже порядком надоело это вступление. Но раз я не в силах сам справиться со своей задачей и вынужден прибегать к помощи специалистов, приходится начинать каждую беседу с этих вступительных слов.

— Прошу вас, садитесь. Я вас, кажется, где-то видел.

— По-моему, я вас тоже видел. Наверно, мы встречались в читальном зале университетской библиотеки.

Он был старше меня всего лет на десять. Профессор Кристиан Смидт. На секунду я вспомнил о моей докторской диссертации, о том, что ради нее я исхлопотал себе отпуск.

Но вот уже три месяца я занимаюсь совсем не теми делами.

Впрочем, я во что бы то ни стало наверстаю упущенное.

При виде этих книжных полок меня вдруг неодолимо потянуло к научной работе.

Я сел на ржаво-красный диван.

Профессор сел прямо против меня в одно из ржаво-красных кресел.

— Мне нужна ваша помощь, — начал я. — Я хочу вам кое-что показать.

На мгновение в его глазах появилась скука. Он, как видно, вообразил, что я попрошу его прочитать какую-нибудь статью.

Я положил свой старый портфель на изящный стол красного дерева. Потом открыл портфель и вытащил первую.

— Взгляните, профессор Смидт.

Он взял ее и стал рассматривать так, как библиофилы всегда рассматривают книги. Оглядел переплет спереди и сзади, потом открыл книгу и взглянул на титульный лист.

И тут я испытал детское чувство гордости и удовлетворения — мне удалось ошеломить специалиста. Наверно, это не совсем благородное чувство. Но таков уж был мой индивидуальный вариант шокового метода.

И он подействовал.

Профессор побледнел.

— Я… я просто глазам не верю… ведь это… это Шекспир…

— Знаю, — сказал я.

— …«Сонеты»… первоиздание 1609 года. Это библиографическая редкость. Во всем мире существует всего тринадцать экземпляров этого издания…

— Теперь их будет четырнадцать, профессор, — сказал я. — Но у меня есть кое-что еще.

Я извлек из портфеля следующую книгу.

— Прошу вас, профессор. Это «Страстный пилигрим», тоже в первом издании 1599 года.

Я протянул ему книгу. Он смотрел на нее, словно не отваживаясь взять ее в руки.

Потом все-таки взял и открыл на титульном листе. Руки у него дрожали. Дрожали так сильно, что ему пришлось положить книгу на стол.

— Хотите сигарету, профессор?

— Спасибо, я не курю.

Я все-таки зажег две сигареты, одну для себя, другую для него. Потом передвинул большую эмалевую пепельницу так, чтобы она стояла между нами, но подальше от двух невзрачных коричневых книжиц.

Он сидел, уставившись на меня и держа сигарету в руке. Я чувствовал себя не то привидением, не то колдуном — так, во всяком случае, меня воспринимал он, судя по его взгляду.

— Нет, нет, профессор, это не сон, — сказал я.

Я по-прежнему чувствовал, что поступаю не совсем благородно, заставляя профессора так волноваться. Но я потратил столько усилий и столько претерпел за последние месяцы, что мне необходимо было почувствовать, что я трудился не зря.

— У вас… есть еще? — выговорил он.

— Вчера у меня был еще один экземпляр, — сказал я. — Но сейчас у меня его нет. И я не знаю, кто его взял.

—..?

— Первое издание «Гамлета».

Он смял в пепельнице сигарету, которую даже не поднес ко рту. Он мял и мял ее, не замечая, что надавливает пальцами на ее горящий кончик.

— Но вот еще, профессор.

Я извлек из школьного портфеля еще одну книгу.

Он посмотрел на нее. Я затрудняюсь описать словами выражение его лица.

— Это первое издание шекспировского «Тита Андроника», — сказал он, — издание ин кварто 1594 года. До сих пор оно было известно в единственном экземпляре. Его нашли в Сконе в 1905 году. Сейчас оно находится в Фолджеровской библиотеке в Вашингтоне. Теперь оно имеется в двух экземплярах.

— Да, — подтвердил я. — Сколько же они стоят?

Он не ответил. Он не отрывал взгляда от трех невзрачных книжиц.

— Откуда они у вас?

— Я их нашел. На чердаке.

Он вдруг оживился.

— На чердаке… Недаром я всегда говорю… Подумать только, какие сокровища валяются на чердаках. И сколько их выбрасывают и сжигают. Старые книги… Для невежд это всего лишь старье — а сколько на свете таких невежд! Вот так и уничтожили почти все… выбросили или сожгли. Но все-таки, значит, кое-кто их припрятал, знал, какую ценность они представляют!

— Да, Вот об этом-то я вас и спрашиваю. Какая им цена?

— Какая им цена? Не знаю… Их на свете считанные экземпляры… А вы… вы хотите знать, сколько они стоят?

— Да. Хотя бы примерно.

Он снова вперил взгляд в коричневые книжицы.

— Эти три, и еще «Гамлет»… Не знаю… в точности не знаю. Но помнится, за экземпляр «Сонетов» заплатили 200 тысяч крон…

Я приберег напоследок козырной туз.

— У меня есть еще одна книга, профессор Смидт. Если вы не возражаете, подойдем к окну, поближе к свету.

Он встал. Во взгляде у него был испуг.

Мы подошли к окну, я прихватил с собой коричневый школьный портфель. У окна я извлек из портфеля последнюю книгу и протянул профессору.

Он открыл ее, взглянул на титульный лист. Потом осторожно перелистал, Не знаю, как долго мы стояли у окна.

Потом он протянул мне книгу каким-то странным, неловким движением. Потом прошел через всю комнату, как заведенный автомат. Как автомат, у которого завод на исходе.

Все-таки ему удалось добраться до дивана. И тут он рухнул — рухнул на свой ржаво-красный диван.

Я испугался.

— Вам дурно… Я принесу воды…

Я оглянулся вокруг. Неужели в роскошных современных кабинетах нет такой элементарной вещи, как водопроводный кран? К счастью, оказалось, что есть. В маленькой нише за дверью была раковина. Я взял стакан и наполнил его водой.

— Выпейте, профессор.

Он отпил воды. Потом выпрямился на диване.

— Это… это сенсация… настоящая сенсация!.. Я, кажется, не совсем здоров… Сенсация… Понимаете ли вы, что у вас в руках… Где они?..

Он вдруг подскочил.

— Здесь, здесь, не беспокойтесь. На столе перед вами.

Он сразу успокоился.

Он сидел и смотрел на ту последнюю книгу, которую я показал ему у окна. Смотрел и не верил своим глазам. Но наконец вынужден был поверить.

— Вы отдаете себе отчет в том, что это за книга, доцент Бакке?

— Да, — сказал я. — Это «Ромео и Джульетта», тоже в первом издании. Но, насколько я понимаю, с собственноручными пометками автора на полях…

— Да…

— Ну а теперь, профессор, что вы скажете о стоимости всех этих книг?

— Не могу… — сказал он. — Не в силах… Это сенсация… Скажите, у вас правда больше ничего нет?

— Нет.

Он вздохнул.

— Слава богу. Я бы не вынес. Я бы лишился чувств.

— Вы и так лишились чувств, профессор. Ну так все-таки сколько они стоят?

— Деньги.. — сказал он. — Разве дело в них? Неужели вы думаете только о деньгах?

— Нет. Эти книги вообще не мои. Но у вас, как видно, тоже мелькнула мысль об их цене, если в самый разгар наших подсчетов у вас подкосились ноги?

— Это сенсация… Впрочем, я уже говорил… Сколько они стоят? Господи, спаси и помилуй, пожалуй, тут речь идет о миллионах…

Я засунул четыре книжицы поглубже в портфель. Он попытался встать.

— Неужели вы намерены ходить по городу с этим сокровищем?

— Нет. Я сейчас же направлюсь в одно надежное место — в Управление уголовной полиции Осло, к инспектору Карлу-Юргену Халлу. Там я оставлю их на хранение, Спасибо за помощь, профессор. Вы знаток Шекспира, возможно, вам еще придется иметь дело с этими изданиями. Спасибо за помощь… Впрочем, я, кажется, тоже начинаю повторяться… До свиданья, профессор Смидт.

Он меня не слышал.

Он сидел на своем ржаво-красном диване.

И не заметил, как я исчез.


Может быть, прабабка Лунде совершенно выжила из ума.

А может быть, наоборот, была в полном рассудке.

Мне трудно прийти к окончательному выводу, Она владела миллионным состоянием — кто знает, как оно ей досталось. Для этого надо проникнуть в спекуляции, интриги и тайны многих поколений ее предков.

Одно, во всяком случае, несомненно — к концу жизни она немного впала в детство. Маленькая, дряхлая, похожая — с кем ее сравнила Виктория? — ах да, похожая на цыганку, она шаркала по старому чердаку, который в ее времена, наверное, содержался в образцовом порядке, пока наконец не набрела на прямо-таки идеальный тайник. Никому из ее потомков не придется знать нужды.

Но, конечно, старуха Лунде и представить себе не могла, к каким последствиям приведет ее поступок.

Два покушения на убийство, которые по чистой случайности — по счастливой случайности — так и остались покушениями.

На этом мои мысли застопорились.

Было ведь еще кое-что.

Была надпись на могиле фру Виктории Лунде.

В этой надписи крылась главная загадка.

Одну загадку я разрешил. Я нашел то, что старуха Лунде спрятала на чердаке. Но еще не разгадана надпись на могиле фру Виктории Лунде. И, по сути дела, не раскрыты два загадочных покушения на убийство, а следовательно, не сделано главное — не найден таинственный убийца.


Я потерял счет выкуренным сигаретам.

За окном стояла непроглядная тьма мартовской ночи.

На мгновение я вспомнил о профессоре Кристиане Смидте. Интересно, спит он или нет. Может, он тоже сегодня не сомкнет глаз. Но если его и вправду мучает бессонница, то лишь от профессионального восторга, из-за сенсации, которую он узнал всего часов двенадцать назад.

Мне не спалось. Я сидел на краю кровати — сидел так, чтобы меня нельзя было увидеть из окна. Дверь моей комнаты я снова запер на ключ.

Что сказал Кристиан? О чем меня спросил? Его вопрос засел у меня в мозгу.

Он спросил, не обронил ли кто-нибудь каких-нибудь на первый взгляд незначащих и как бы случайных слов?

Я понимал, насколько это важно. Конечно, убийца никогда не проговорится сознательно. Но убийца или кто-нибудь другой может ненароком обронить слова, которые окажутся ключом к этому сплетению головоломок.

Кристиан что-то подозревает. Подозревал все время. Почему он не рассказал о своих подозрениях мне? Потому ли, что хотел отвести от меня опасность? Или боялся, что я невольно проболтаюсь? Но почему тогда он не поделился своими подозрениями с Карлом-Юргеном? Ему-то ведь опасность не грозит?

Кристиан что-то знает, я в этом уверен. Он не хочет рассказать это ни мне, ни Карлу-Юргену. Но я уверен: если Кристиан что-то знает, значит, он знает правду. Почему же он не хочет сообщить ее ни мне, ни Карлу-Юргену?

Кажется, я понял, в чем дело. Кристиан не хочет, чтобы мы сделали неверные выводы из того, что ему известно. Он боится помешать нам с Карлом-Юргеном в нашей работе.

Работа — вот в чем вся загвоздка! Вот в чем разница между нами тремя — в профессии. Карл-Юрген — полицейский, я — филолог, Кристиан — врач.

Врач!

Стало быть, Кристиан рассуждает с точки зрения врача. О чем же он думал, что имел в виду, на что надеялся, когда спрашивал меня, не обронил ли кто-нибудь каких-нибудь на первый взгляд незначащих и как бы случайных слов? Иначе говоря, кто произнес важные слова, смысл которых от нас ускользнул?

Я вывернул пачку с сигаретами наизнанку — она была пуста. Я взял другую, распечатал ее, высыпал из пепельницы окурки в корзину для бумаг и принялся уничтожать эту новую пачку.

Кристиан рассуждает с точки зрения врача. Это очень существенно. Так кто же и что сказал?

Моя мать! Наша с Кристианом родная мать!

И вдруг, сопоставив то, что сказала моя мать, с тем, что сказал еще кое-кто, я подумал о фрёкен Лунде. Она тоже кое-что сказала. На первый взгляд совершенно незначащие слова. Но в них была правда.

Слова матери заронили во мне подозрение.

Слова фрёкен Лунде натолкнули меня на догадку!

Я посмотрел на часы. Было далеко за полночь. Мне хотелось поговорить с Кристианом — и немедля.

И тут вдруг я понял: я должен проделать опыт. Ведь теперь я знаю, что подозревает Кристиан.

Но для этого опыта у меня должна быть совершенно ясная голова. А я внезапно почувствовал, что смертельно устал. Ведь я не спал всю прошлую ночь. Придется подождать до утра.

Я опустил штору на закрытом окне. Подошел к двери и проверил, хорошо ли она заперта. Еще раз убедился в том, что она заперта изнутри мною самим.

Потом я лег в постель.

Подозрение и догадка сверлили мой мозг.

Я должен был как-то увязать одно с другим.

В конце концов я все-таки уснул.


Кристиан делает обход в Уллеволской больнице.

Я прождал два часа и позвонил снова.

Кристиан читает лекции студентам.

Я подождал еще два часа.

Кристиан принимает пациентов, Я подождал еще.

Кристиан уехал к больным.

Мне казалось, что я теряю рассудок. Не могу же я целый день названивать в Уллеволскую больницу и вызывать заведующего третьим терапевтическим отделением. Не помню уж, сколько раз я звонил, и не знаю, кто из домочадцев слышал, как я звоню.

Будь что будет. Отступить я не мог.

Когда я позвонил в последний раз — уже после обеда, мне ответили, что Кристиан работает у себя в кабинете.

Я ворвался к нему в кабинет.

— Ты забыл надеть галстук, — сказал Кристиан.

Я схватился за воротник — галстука не было.

— Стало быть, я так хожу с самого утра, — сказал я.

— Ради всех святых, Мартин, что с тобой? У тебя совершенно безумный вид!

— Можешь дать мне чашку чаю? — спросил я.

— Чаю?

— Да, и притом очень сладкого.

Кристиан больше не задавал вопросов. Он просто на мгновение куда-то исчез.

— Через пять минут будет чай, — сообщил он. — Сестра удивилась, потому что я обычно пью кофе.

— Чай будешь пить не ты, а я.

Я сел.

— Где у тебя шкаф с лекарствами, Кристиан?

Он снова посмотрел на меня. Уж не решил ли он, что я всерьез потерял рассудок?

— У меня в кабинете нет шкафа. Он стоит в комнате дежурной сестры. У нее же хранится ключ.

— Я хочу взглянуть на шкаф, — сказал я. — И сейчас же.

Должно быть, в моем лице было что-то необычное, потому что Кристиан немедля встал. Я вышел следом за ним. Дежурная сестра сидела за маленьким столиком и что-то вписывала в журнал.

— Где шкаф? — спросил я.

— Вот он.

Это был самый обыкновенный белый шкаф. Примерно метр в высоту и столько же в ширину. Шкаф был заперт.

— Отопри его.

Впервые в жизни я верховодил братом. Не знаю, какой у меня при этом был вид. И не знаю, что при этом думал Кристиан.

— Будьте добры, сестра, отоприте шкаф.

Она встала, вынула из кармана связку ключей, отперла шкаф и открыла дверцу.

На полках аккуратными рядами стояли пузырьки и бутылки, Я окинул их взглядом — не то. Но внутри шкафа был еще один шкафчик, поменьше, он тоже был заперт.

— Откройте его, — сказал я.

Сестра отперла шкафчик, открыла маленькую дверцу.

Я пробежал глазами все этикетки на пузырьках, бутылках и коробочках.

— Этот, — сказал я, ткнув пальцем в один из пузырьков. — Достань его, Кристиан.

Тут наши глаза встретились. И я понял, что правильно угадал ход его мыслей.

Он вынул пузырек.

— Заприте шкафчик, сестра, — сказал я. — Пузырек понадобится мне всего на пять минут.

Сестра заперла оба шкафа. За все время она не проронила ни слова.

Мы вернулись в кабинет Кристиана — там на маленьком подносе уже стояли чашка чаю и сахарница с песком.

Я положил в чашку четыре, а может, и пять ложечек сахарного песку и тщательно размешал.

— Дай мне пузырек, Кристиан.

Он протянул мне пузырек.

— Какая доза опасна, Кристиан?

— Опасна?.. Она, собственно, неопасна. В общем, я думаю, пяти таблеток будет достаточно.

Он понял, какое подозрение у меня родилось, а я понял, что он все время подозревал.

Я вынул из пузырька пробку, взял пять таблеток, бросил их в чай и размешал.

Кристиан не сводил с меня глаз. Казалось, будто он под гипнозом.

Прежде чем он опомнился, я взял чашку и осушил ее двумя большими глотками. Но я успел распробовать вкус этих двух глотков.

— Мартин!..

Я вынул из кармана пачку сигарет, извлек из нее одну и закурил. Рука у меня не дрогнула. Потом протянул пачку Кристиану. Он тоже взял сигарету. Я следил за его рукой. Она дрожала.

— Что… что ты хотел выяснить, Мартин?

— Я хотел выяснить, дают ли таблетки привкус.

— Понимаю. Как я сам не догадался!.. Ну и что? Есть у них привкус?

— Никакого, — ответил я. — Я почувствовал только вкус чая.

Слышно было, как в кабинете Кристиана тикают часы.

— Как ты додумался до этого, Мартин?

— Ты спросил меня, не обронил ли кто-нибудь каких-нибудь на первый взгляд незначащих слов. И я вспомнил слова матери. Она рассказывала об отце. О том, как он безропотно принимал свои таблетки… Иной раз она даже забывала, что он болен…

— Верно, — сказал Кристиан.

Он внимательно смотрел на меня.

— Теперь ты должен быть осторожен, Мартин.

— Знаю. Я знаю, чего мне нельзя. Например, выбивать локтем стекло. Или порезаться во время бритья. Как долго действуют таблетки?

— Два дня.

На письменном столе Кристиана зазвонил телефон. Брат снял трубку.

— Слушаю. Да, Понимаю. Мартин у меня. Хорошо.

Я спокойно сидел и курил. Кристиан положил трубку.

— Это Карл-Юрген. Ему только что позвонил сержант Эвьен. Сержант просил, чтобы мы немедленно приехали… Говорит, «что-то происходит». Карл-Юрген заедет за нами.

— Происходит? Или произошло?

— Он сказал — происходит.

У входа в третье терапевтическое отделение Уллеволской больницы стояла большая черная машина. На щитке, укрепленном на крыше, крупными буквами было написано: «Полиция». Позади щитка вращался и мигал синий огонек. Мотор не выключали.

За рулем сидел сержант в полицейской форме. Рядом с ним Карл-Юрген Халл. Мы с Кристианом поместились на заднем сиденье.

Сначала я удивился, почему Карл-Юрген приехал не в своей собственной, а в большой черной полицейской машине, но вскоре сообразил почему. Ему нужна была сирена, Но неужто и в самом деле надо было так спешить? Впрочем, тем лучше — я и сам не мог дождаться минуты, когда мы окажемся на месте.

Сирена пошла в ход, едва мы отъехали от больницы. Водители уступали нам дорогу, стрелка спидометра колебалась между 60 и 80 километрами все время, пока мы двигались по улицам города.

Миновали Киркевай, справа осталась Блиндервай. Когда въехали на Холменвай, стрелка спидометра подскочила к 90 километрам. Пересекли Трокка и стали подниматься на Грессбанен. Когда Грессбанен осталась позади, сирену выключили, Но в боковом стекле я видел отражение синего огонька на крыше нашей машины — он по-прежнему вращался и мигал. Только когда проехали Бессерюд, синий огонек погас. Но ехали мы все с той же бешеной скоростью.

Шофер в полицейской форме затормозил перед самым входом в угрюмый дом полковника Лунде, и мы трое — Кристиан, Карл-Юрген и я—одним прыжком выскочили из машины.

В дверях стоял сержант Эвьен.

— Тише, — сказал он.

Мы вошли в холл.

— Слушайте, — сказал сержант Эвьен.

И мы вчетвером, точно каменные изваяния, застыли у входа и стали прислушиваться.

…Неситесь шибче, огненные кони,
К вечерней цели! Если б Фаэтон
Был вам возницей, вы б давно домчались…

— «Ромео и Джульетта», — прошептал я, — третий акт, явление второе… Кто это читает, черт возьми?

«Голос»!

По моей спине пробежал холодок, в затылке закололо.

— Это тот самый «голос», — прошептал я. — «Голос», о котором говорил каменотес… я уверен, что это он… надо найти каменотеса. Черт возьми… Как быть?.. Позвонить неоткуда… Я поеду за ним. Нет, лучше ты, Карл-Юрген — скажи, что ты из полиции…


Это был удивительный, завораживающий голос. Только звучал он как-то неестественно. Каменотес был прав — это мог быть либо высокий мужской, либо низкий женский голос.

— Поезжай скорее, Карл-Юрген! Скажи, что ты из полиции…

— А я в самом деле из полиции, — прошептал Карл-Юрген в ответ. — И машина у меня радиофицирована. Лишь бы только поблизости от Майорстюэн оказался полицейский патруль и твой каменотес был дома…

Карл-Юрген вышел. Вышел совершенно бесшумно. А я, кажется, начал мысленно творить молитву, чтобы поблизости от Майорстюэн оказался полицейский патруль и каменотес был дома.

Карл-Юрген пропадал целую вечность.

— Полицейский патруль откликнулся, — сообщил он. — Если нам повезет, каменотес будет здесь через десять минут.

— А сирена? — спросил Кристиан.

— Они ее заблаговременно выключат.

Сержант Эвьен снова вышел, чтобы занять свой пост у входа. По-моему, он даже не закрыл входную дверь.

А мы с Карлом-Юргеном и Кристианом продолжали стоять у двери в гостиную полковника Лунде. Опять прошла целая вечность. А может, это и были те самые десять минут?

И тут я услышал, как совершенно бесшумно к дому подъехала машина.

Сержант Эвьен вернулся. За ним шел каменотес.

Объясняться было некогда.

— Слушайте, — сказал я.

Каменотес прислушался.

> …Но вот и няня

> С вестями от Ромео, а тогда

> Любой язык красноречивей неба…

— Скажите, тот ли это голос, который заказал вам надпись на надгробном камне фру Виктории Лунде? — спросил я.

— Да, — ответил он без колебаний.

— Можете вы подтвердить под присягой… я хочу сказать, вы уверены?..

— Совершенно уверен. Я никогда не путаю голоса. Могу подтвердить это под присягой.

Меня прошиб холодный пот.

— Спасибо за помощь, — сказал Карл-Юрген. Он говорил так тихо, что я едва расслышал его слова. Мы все говорили шепотом, но я только потом сообразил, что впервые услышал, как шепчет Карл-Юрген. — Вас отвезут домой на той же машине, на какой привезли сюда. Вы оказали нам огромную услугу. Я заеду к вам завтра…

Молодой каменотес улыбнулся мне кривой робкой улыбкой. Сержант Эвьен проводил его к выходу.

Карл-Юрген распахнул дверь, и мы с Кристианом вошли следом за ним в гостиную.


В первую минуту я ее не узнал. Думаю, мои спутники тоже узнали ее не сразу. Коротко подстриженные волосы были выкрашены в медно-рыжий цвет и обрамляли ее лицо огненными волнами. Мне никогда раньше и в голову не приходило, как она, в сущности, хороша собой. Косметика была наложена рукой мастера — умеренно и красиво, В платье — так называемом «маленьком черном платье» — за версту угадывался дом моделей высшего класса. Оно подчеркивало ее фигуру. А сложена она была почти безупречно. На стройных, без малейшего изъяна ногах красовались прозрачные нейлоновые чулки. Обута она была в маленькие туфельки на высоких каблучках — такие легкие и изящные, что казалось, будто они приклеены к коже.

Полковник Лунде и две другие женщины как пригвожденные сидели на своих стульях. По-моему, они даже не заметили нашего прихода. Будто их кто-то околдовал.

Карл-Юрген не произнес ни слова. Он подошел к тахте и сел на нее. Мы с Кристианом сели рядом с ним по правую и по левую руку от него. Вид у нас троих, наверно, был довольно странный.

— Продолжайте, — сказал наконец Карл-Юрген.

— Быть может, я слишком стара для Джульетты? — спросила она своим завораживающим голосом и бросила взгляд на меня. Ведь я филолог.

— Джульетте было четырнадцать лет, — ответил я, не узнавая собственного голоса. — Почти все женщины слишком стары для этой роли. Само собой, не считая четырнадцатилетних…

— Не имеет значения, — сказала она. — Я все равно уже выдохлась. Но вы не слишком вежливы — врываетесь в комнату без стука…

Она опустилась в одно из красных плюшевых кресел, изящно закинув ногу на ногу…

— Когда я нахожусь при исполнении служебных обязанностей, меня мало заботят приличия. Я пришел сюда, чтобы раскрыть два покушения на убийство, — сказал Карл-Юрген.

В голосе его был металл.

Она улыбнулась с нескрываемым презрением.

— Любопытно будет послушать, как вы раскрыли эти два покушения.

— Сейчас услышите, — сказал Карл-Юрген.

Я впился в нее взглядом. Меня распирала ненависть.

— Стало быть, «Гамлет» уже продан, — сказал я. — Надо полагать, в «Антикварную книгу Дамма». Представляю, в какой восторг пришел майор Дамм при виде первого издания «Гамлета». Всякий букинист на его месте испытал бы те же чувства. И верно, он за ценой не постоял. Представляю, что с ним будет, когда мы принесем ему остальные…

— Остальные?..

— Да, например «Сонеты», — сказал я, — тоже в первом издании 1609 года. До сих пор во всем мире их было всего тринадцать экземпляров, «Страстный пилигрим», также в первом издании 1599 года. И первое издание «Тита Андроника», притом настолько редкое, что до сих пор оно было известно в единственном экземпляре. И наконец, первое издание «Ромео и Джульетты» с собственноручными авторскими пометками на полях.

Голос мой звучал как чужой. Таким бесстрастным голосом я рассказывал о гражданской войне в Америке на уроках в школе.

— Это будет в некотором роде сенсация, — продолжал я. — Я бы даже сказал, мировая сенсация. Полагаю, майору Дамму придется поехать в Лондон, чтобы продать их на аукционе Сотби. Предсказать заранее, какую цену за них дадут, трудно, но, я полагаю, миллиона два…

Глаза, затененные рыжими прядями, сверкнули.

— Вот как, значит, книг было много…

— «Гамлета» я оставил на месте, — сказал я. — Но, судя по всему, он оценен в кругленькую сумму…

Она испепеляла меня взглядом.

— Я всегда терпеть не могла домашних учителишек, — сказала она. — В особенности таких, которые рыщут по чужим чердакам…

— Это мне безразлично, — сказал я, чувствуя, что в моем голосе звучат те же металлические нотки, что у Карла-Юргена.

Я обернулся к полковнику Лунде.

— Вы очень богатый человек, полковник Лунде.

Он сгорбился на своем стуле.

— Теперь мне все равно, — сказал он. — После… всего того, что здесь случилось… в эти последние месяцы, Если бы я только мог понять, что произошло…

— Сейчас узнаете, — сказал Карл-Юрген.

В гостиной полковника Лунде слышно было, как пролетит муха.

Сама гостиная стала неузнаваемой.

Ни пасьянса, ни газет, ни рукоделия, ни открытой книги на круглом столике красного дерева с кружевной салфеткой под лампой. И стулья стояли не там, где прежде. Никто не читал, не вышивал и не раскладывал пасьянса.

Стулья, отодвинутые от стола, стояли вкривь и вкось. На них сидели полковник Лунде и три его дамы.

Карл-Юрген встал с тахты и прошелся по комнате.

«Это дело Карла-Юргена, — подумал я. — В лице Карла-Юргена говорит Правосудие. Правосудие с его сухими фактами и доказательствами, В какой мере Карл-Юрген в них уверен? В какой мере уверен Кристиан? И в какой мере уверен я сам?» И я вдруг понял, что каждому из нас предстоит сыграть свою роль.

Одному человеку это не по плечу.

Одно Правосудие тут не справилось бы. Ему должны были помочь и Медицина, и даже скромный Сторожевой Пес.

Каждому из нас надлежит исполнить свою роль. Будем надеяться, что мы не подкачаем.

Пока что на сцену выступило Правосудие.

Карл-Юрген, худощавый, долговязый, с холодным взглядом серых глаз, зорким, как рентген.


— Полковник Лунде, в тот вечер, когда на фрёкен Лунде было совершено нападение, вы заявили, что вы на кладбище не были, Вам пришлось отказаться от этой лжи, так как на могиле были обнаружены ваши следы. Зачем вы ходили в тот вечер на кладбище, полковник?

— Я уже объяснял… во время допроса. Я беспокоился, потому что фрёкен Лунде так… так внезапно покинула собрание любителей поэзии…

— Это верно. Теперь я могу это подтвердить. Но об одном вы умолчали. Почему вы унесли с кладбища принадлежащую фрёкен Лунде сумку для рукоделия, в которой были книги?

Откуда Карл-Юрген это знал? Может, он просто догадался?

— Не… Не знаю… Она валялась на земле… Я подумал, что надо ее подобрать…

— Я вынужден просить вас говорить правду, полковник Лунде. В сумке для рукоделия были не только книги. В ней была еще и земля.

Верно. Кристиан сказал то же самое. Он сказал: «Ты найдешь там землю». Черт побери, что он имел в виду?

Полковник Лунде сник.

— Я жду ответа, полковник Лунде.

Полковник Лунде молчал.

— Тогда я отвечу вместо вас. В сумке для рукоделия была земля — это без труда обнаружила наша лаборатория. Откуда же взялась эта земля? Не из книг, само собой. В сумке для рукоделия было и кое-что другое.

Я затаил дыхание.

— В ней лежала пара туфель. Туфли вашей жены. Единственная в ее гардеробе пара туфель на низком каблуке… Та самая пара туфель, которая оставила большую часть следов на земле вокруг могилы вашей первой жены. Когда вы пришли на могилу, там уже побывал доцент Бакке. Вы нашли на земле только сумку для рукоделия, открыли ее и увидели в ней туфли вашей жены. Вы принесли сумку с книгами и туфлями домой, книги поставили на место, а туфли вымыли. Но мы без труда обнаружили и на них следы земли с кладбища Вэстре. Так это было?.

— Да.

Я едва расслышал ответ полковника Лунде.

— Потом вы убрали туфли вашей жены в шкаф. Но надо было куда-то деть сумку. Вы понимали, что мы будем ее искать. Вы сделали все, что могли, чтобы спасти жену: вы вымыли ее туфли. Но вы понимали, что полиция следует за вами по пятам, — времени на размышления у вас не было. Вам известно, что сожженная ткань оставляет особый запах. Поэтому вы влезли на дерево перед окном доцента Бакке и привязали сумку к одной из ветвей. Верно я говорю?

— Да.

— Я не была на кладбище, — сказала Люси. — Не могла же я вернуться домой босиком?

— А вам не приходило в голову, фру Лунде, что ваш муж, совершив нападение на фрёкен Лунде, мог без труда взять ваши туфли и, прижимая их к земле у могилы, оставить на ней следы? Руки ведь у него очень сильные. Вам не пришло в голову, что, может быть, он нарочно сфабриковал улики против вас?

Люси и полковник избегали смотреть друг на друга.

— Я не делаю никаких преждевременных выводов, — сказал Карл-Юрген. — Я только рассматриваю разные возможности.

Свои первые жертвы он уже загнал в угол.

Теперь он принялся за следующую.

— Виктория, вы единственная, чьих следов мы не обнаружили на кладбище.

В зеленых глазах сверкнуло презрение.

— Неудивительно. Меня там не было.

— Какой номер обуви вы носите, Виктория?

— Тридцать восьмой.

— Стало быть, тот же самый, что фру Люси Лунде. А значит, могло случиться, что это вы надели в тот вечер туфли фру Люси Лунде, когда совершили нападение на фрёкен Марту. Потом спрятали туфли в сумку и, сфабриковав решающую улику против фру Люси, босиком отошли от могилы, держа ваши собственные туфли в руке. А поодаль надели свои туфли и вернулись домой.

— Я не намерена вам отвечать, — сказала Виктория.

— Речь идет об убийстве, Виктория.

— Еще раз повторяю, я не намерена вам отвечать, инспектор Халл. Да и никакого убийства не было. Где труп?

Она достала сигарету и закурила, по обыкновению выпуская тонкие колечки дыма. Но на сей раз они не были такими аккуратными и округлыми, как обычно.

Карл-Юрген тоже извлек из пачки сигарету. Он взглянул на Викторию — она швырнула ему спичечный коробок. Они находились на расстоянии нескольких метров друг от друга, но она рассчитала точно. Однако Карл-Юрген, тоже не сплоховал и поймал коробок на лету. Он закурил сигарету.

— Если полковник Лунде и Виктория сказали правду, тогда все улики свидетельствуют против вас, фру Лунде. Ваши туфли оставили самые глубокие следы на могиле, отпечатки ваших пальцев обнаружены на отвертке и те же самые отпечатки найдены на револьвере, из которого стреляли в доктора Бакке. Я могу сейчас же арестовать вас по обвинению в двух покушениях на убийство.

Люси не отвечала. Она была бледна как мел.

— Минуточку, — сказал Кристиан.

Теперь его выход. Мы не распределяли ролей заранее. Но Кристиан поднялся с места — он понял, что настал его черед. Уж не мне ли придется делать окончательные выводы? Я чувствовал: все зависит от того, что скажет Кристиан.

— Меня заинтересовала надпись на надгробном камне, — сказал он.

Голос его звучал совершенно бесстрастно. Таким тоном он читал лекции своим студентам.

— Больше всего меня заинтересовал символический смысл надписи: «Травой ничто не скрыто…» Кто не мог смириться с тем, что фру Виктория Лунде умерла? Или, наоборот, кто мечтал о том, чтобы фру Виктория Лунде никогда не существовала? Любила ли ты свою мать, Виктория, или ненавидела ее? Бывает, что девушки в том возрасте, в каком ты была, когда осиротела, ненавидят своих матерей.

— Я… я любила свою мать.

— Тогда, может быть, тебе было нелегко смириться с ее смертью?

— Да… о да…

— Может быть, тебе было трудно примириться и с тем, что твой отец женился вторично?

— Не… не знаю.

Она вдруг стала совсем ребенком.

— А вы, фру Лунде? Быть может, вам не нравилось, что ваш муж прежде уже был женат — ведь всю свою любовь он мог отдать первой жене? А может, любя свою первую жену, надгробную надпись заказали вы сами, полковник Лунде? Кто же все-таки из вас не мог примириться с тем, что фру Виктория Лунде умерла, или, наоборот, кто из вас жаждал, чтобы она никогда не существовала?

Он вгляделся в каждого по очереди. Ни один из них не ответил на его взгляд.

Тогда он обернулся и посмотрел на меня.

— Сегодня вечером незадолго до нашего приезда сюда мой брат был у меня в кабинете в Уллеволской больнице. Он совершил странный поступок. Взял пять таблеток тромбантина — это антикоагулянт, средство, разжижающее кровь, которое часто прописывают больным после инфаркта, — и, растворив таблетки в чашке чаю, выпил этот чай. Не объяснишь ли ты нам, Мартин, зачем ты это сделал?

— Я хотел узнать, дает ли это лекарство какой-нибудь привкус. Оказалось, что нет. Я почувствовал только вкус чая.

— Мне самому следовало бы сделать этот опыт, — сказал Кристиан. — Но я, как видите, не додумался. Однако в тот вечер, когда было совершено нападение на фрёкен Лунде и ее доставили в Уллеволскую больницу, я взял у нее анализ крови. Кровь показалась мне очень странной — слишком жидкой. Рана на лбу у пострадавшей была совсем не глубокая и при обычных обстоятельствах не могла вызвать обильного кровотечения. Но если кто-нибудь перед этим напоил фрёкен Лунде чаем с тромбантином, удар в лоб мог оказаться для нее роковым — она истекла бы кровью, не окажись вскоре мой брат на месте происшествия.

— Сразу же следом за мной пришел полковник Лунде, — сказал я, как бы думая вслух.

И вдруг я нашел ключ к разгадке.


Я встал. Я не совсем твердо держался на ногах. Но я нашарил сигарету, зажег ее, раза два глубоко затянулся и вдруг стал совершенно спокоен.

Теперь я понял все.

— С первой минуты, Люси, еще задолго до начала января, когда ты написала мне письмо, все было направлено к одной цели. К одной-единственной цели. Выжить тебя из этого дома, разлучить тебя с этой семьей. И притом самым жестоким способом: обвинив в покушении на убийство. Не знаю, к какому наказанию тебя присудили бы, если бы этот замысел осуществился. Я все время удивлялся, почему тебя не убили. Но объяснить это легче легкого. По самой простой причине. Убийце не так легко уйти от наказания. Только потому, что некое лицо боялось, как бы не пришлось ответить за убийство, ты осталась жива.

Люси сидела не шевелясь и устремив на меня глаза-незабудки.

— Мы трое, — сказал я, слегка повернувшись к Карлу-Юргену и Кристиану, — все время брали на заметку слова, оброненные вскользь и мимоходом, которые чем-то насторожили нас. Одна такая реплика врезалась в мою память. Ее произнес твой муж в тот день, когда пригласил меня сюда. Он сказал: «Виктория тревожит меня». Это замечание мучило меня. Вначале я понял его так, будто полковник Лунде считает, что его дочь в опасности. Потом я начал понимать, что у этой фразы может быть совсем другой смысл и что полковник опасается, как бы Виктория чего-нибудь не натворила. Я угадал, полковник?

— Да.

— Не стоит в это углубляться. Каждый может понять, что мужчина, чья первая жена умерла, женившись вторично, опасается реакции дочери, в особенности после того, что произошло с фрёкен Лунде.

Я посмотрел на Викторию.

— Ты, Виктория, в свою очередь, произнесла одну важную фразу. Ты сказала: «Я боюсь, что с Люси хотят разделаться». Ты была права, но тогда я этого не понял. И ты, Люси, после нападения на фрёкен Лунде сказала: «Не думала я, что пострадает она». Ты тоже была права, но и этого я не понял. Вы обе наделены редкой интуицией — мне следовало прислушаться к вам обеим. Мне следовало вникнуть в ваши слова… В особенности после того, что случилось с фрёкен Лунде… — продолжал я и вдруг почувствовал, что повторяюсь. — Так вот меня вдруг поразила мысль: кто может желать зла фрёкен Лунде? И по какой причине?

Сигарета обожгла мне пальцы. Я потушил окурок.

— Вы, фрёкен Лунде, единственная, кто на протяжении всей этой истории сознательно и упорно отвечал правду на все вопросы. Вы преподали мне важный урок. Вернее, научили меня великой мудрости. Искусство состоит не в том, чтобы лгать так, чтобы все думали, будто вы говорите правду, а в том, чтобы говорить правду так, чтобы все думали, будто вы лжете. Мы все считали, что в тот вечер, когда вы попали в Уллеволскую больницу, вы солгали, сказав, что были на могиле одна. А вы сказали правду, фрёкен Лунде. Вчера я вспомнил ваши слова и понял, что вы сказали правду.

Я испытывал смесь жгучей ненависти и трезвого восхищения. Ненависть шла от сердца, восхищение — от разума.

— Нужно незаурядное мужество, чтобы нанести себе самой удар по голове тяжелой отверткой, а потом отбросить ее в сторону, когда кровь заливает тебе лицо. Вы даже лишились чувств от потери крови, потому что накануне приняли тромбантин. Но вы были спокойны — вы все предусмотрели и были уверены, что полковник Лунде немедля отправится вас искать и найдет…

Она не отвечала. Она сидела и невозмутимо смотрела на меня из-под накрашенных ресниц, а медно-рыжие волосы нимбом стояли вокруг ее головы.

— Вы заказали надпись на могильном камне фру Виктории Лунде и знали, что полковник видел эту надпись. Представляю, полковник, какой страх и смятение терзали вас, когда по вечерам вы ходили на могилу вашей первой жены и ломали себе голову над загадочной надписью. Умным людям порой необычайно везет, фрёкен Лунде. Вам и в самом деле на редкость повезло, что Люси пригласила меня к обеду в тот самый день, когда вы с полковником собирались на заседание правления Общества любителей поэзии. Накануне вечером вы приняли тромбантин, и вас осенила прямо-таки гениальная мысль — взять с собой туфли Люси Лунде. Я помню, как встревоженно вы справлялись о своей сумке для рукоделия… Впрочем, убивать вы никого не хотели. Во всяком случае, вначале. Но вы поняли, что мой брат что-то подозревает. Помню, как вы испугались шприца. Вы боялись, что мой брат исследует вашу кровь. Он так и поступил и обнаружил необычайно низкий протромбин.

Она метнула быстрый взгляд в сторону Кристиана — глаза ее сузились.

— А когда вы поняли, фрёкен Лунде, что мой брат для вас опасен, вы, ни минуты не колеблясь, выстрелили ему в спину, предварительно позаботившись, чтобы Люси последняя оставила отпечатки пальцев на револьвере. Точно так же вы позаботились о том, чтобы она оставила отпечатки пальцев на отвертке, которой вы сами нанесли себе удар, инсценировав сцену борьбы на могиле и истоптав землю вокруг нее сначала в туфлях Люси, а потом в ваших собственных. Дайте мне сигарету.

Карл-Юрген встал и протянул мне зажженную сигарету. Я даже не взглянул на него.

— Вам, фрёкен Лунде, присуща еще одна черта — алчность. Вы вовсе не собирались делиться с остальными тем, что прабабка Лунде спрятала на чердаке. Деньги нужны были вам для одной цели: чтобы стать такой, какой вы стали сейчас — помолодевшей и привлекательной. Хотите, я скажу вам, ради чего, фрёкен Лунде?..

Она съежилась на стуле, но я так ненавидел ее, что готов был раздавить, как козявку.

— Должно быть, фрёкен Лунде, тяжело влюбиться, а потом и полюбить своего мужественного двоюродного брата… и быть свидетельницей, как он женится… сначала на одной женщине, а потом на другой… Не так ли, фрёкен Лунде? Уж не предполагали ли вы, что в вашем новом обличье он наконец «откроет» вас, как это случается с героинями романов из дамских иллюстрированных журналов? Само собой после того, как вы уберете с дороги его вторую жену. Для этого вы и заказали надпись на могильном камне — ведь она была уликой против Люси, хотя на самом деле в ней выразилась ваша заветная мечта — мечта о том, чтобы полковник Лунде никогда не был женат. А он возьми да и женись вторично. На вас он никогда не обращал внимания. Он женился на Люси. А вы остались тем, чем были, — его сестрой. Но только с душой убийцы…

Она снова овладела собой и сидела как изваяние — красивое и бездушное.

— У инспектора Халла есть улики, — сказала она совершенно спокойным голосом. — Улики против Люси.

Я ненавидел ее все сильнее.

— Инспектор Халл в одном случае умышленно сказал неправду, фрёкен Лунде. — Я понимал, что делаю отчаянный ход, но я не мог не рискнуть. — На револьвере, из которого стреляли в моего брата, отпечатки пальцев Люси едва заметны. Самые отчетливые отпечатки — ваши, фрёкен Лунде.

— Неправда. Я надела перчат…

Я все-таки ее добил:

— Вы надели перчатки, фрёкен Лунде. Вот это чистая правда. Даже если вы не пожелаете подтвердить то, что сейчас не договорили. Теперь я вас разоблачил. Теперь все вас раскусили. Вы никогда не признаетесь ни в чем, и комиссар Халл не сможет арестовать вас за покушение на убийство. Я обманул вас, но вы клюнули на мою приманку. На револьвере были только отпечатки пальцев Люси.

Как выразился когда-то Кристиан: «Страшно видеть, как человек сбрасывает маску и перестает быть человеком».

Кристиан был прав.

— Арестуйте Люси! — закричала она, — Все улики против нее. Арестуйте ее, уберите ее отсюда, видеть ее не могу… шлюха… ненавижу!..

В комнате нависло тяжелое молчание.

Тогда встал полковник Лунде. Он придвинул свой стул к стулу, на котором сидела его жена, и обнял ее за плечи. А Люси, как усталый ребенок, опустила голову ему на грудь.

— Нет, — сказал Карл-Юрген. — Мне не за что арестовать фру Люси Лунде. Теперь она и полковник Лунде наконец заживут спокойно.

— …Я… я продам этот дом, — сказал полковник Лунде, — Мы больше не будем здесь жить, Люси. Может, теперь у нас хватит средств построить маленький домик где-нибудь в другом месте… Мы будем с тобой вдвоем, Люси…

— И Виктория будет с нами…

— Конечно, — сказал полковник Лунде. — Само собой…

— Есть доказательства, которые называются косвенными уликами, фрёкен Лунде. И все они указывают на вас. Правда, я не могу арестовать вас на основании этих улик. Но зато я просто предлагаю вам — убирайтесь из этого дома. Да поживее.

Она высокомерно вздернула подбородок — ее темные глаза пылали ненавистью.

— Я и не намерена оставаться здесь. Я уезжаю. По доброй воле. Рассуждайте, сколько вам заблагорассудится о моей алчности, доцент Бакке. Но прошу всех иметь в виду — по закону я пользуюсь теми же правами на наследство моей прабабки, как и полковник Лунде. Поэтому, когда майор Дамм поедет в Лондон, сумму, которую он выручит за книги, прошу поделить поровну — половина принадлежит мне. За вычетом половины того, что я уже получила за «Гамлета». Разве я не права, инспектор Халл?

Я обернулся и посмотрел на Карла-Юргена. Сам я был настолько потрясен, что у меня язык прилип к гортани.

У Карла-Юргена тоже был такой вид, точно он лишился дара речи. Но он взял себя в руки. В юридические руки.

— Да, вы правы, фрёкен Лунде. Половина наследства прабабки Лунде принадлежит вам.

— Полковник Лунде… — начал было я.

— Мне нечего добавить, — сказал полковник Лунде, — инспектор Халл сформулировал все совершенно точно.

Я снова вынужден был восхититься старомодным воспитанием.

Она улыбнулась, точно кошка, свернувшаяся на обитом красным плюшем стуле.

— Прекрасно. А вы так и оставайтесь с двумя нераскрытыми покушениями на убийство, инспектор Халл, Вы дурак, инспектор, как и вы, доктор Бакке, и вы, доцент Бакке.

Кристиан кашлянул. Он был совершенно спокоен.

— Двух покушении не было, фрёкен Лунде. Было одно покушение — на мою жизнь. А то, что вы стукнули себя по лбу отверткой, вовсе не покушение.

— Пожалуйста, пусть будет одно покушение… У инспектора Халла одной заботой меньше…

Она словно выплюнула имя Халла.

— Вы сшибаетесь, фрёкен Лунде, — сказал Кристиан. — Кроме одного покушения, было еще убийство.

Не знаю, кто из присутствующих с шумом перевел дух, — возможно, я сам.

— Фру Виктория Лунде была убита, — продолжал Кристиан. — Она болела туберкулезом. Малейшее кровотечение было для нее роковым. Не плачь, Виктория, Это все произошло очень быстро. Твоя мать умерла без страданий, об этом позаботился я. Я просмотрел историю ее болезни и обратил внимание, что у нее была на редкость плохая свертываемость крови. Вы, фрёкен Лунде, навещали ее в больнице, вы дали ей чай с тромбантином — от этого она и умерла.

Фрёкен Лунде только рассмеялась в ответ.

— Докажите, если можете.

— Не могу, — сказал Кристиан. — Доказать это невозможно.

Она встала.

— Сожалею, но мне некогда, — сказала она, — я уезжаю.

Стоя посреди комнаты, фрёкен Лунде закурила сигарету. Это зрелище никогда не изгладится из моей памяти. Ей было пятьдесят восемь лет, но на вид ей нельзя было дать больше сорока. Я подумал — что-то она будет делать дальше?

Как видно, Карлу-Юргену пришла в голову та же самая мысль.

— Два слова на прощанье, фрёкен Лунде. Имейте в виду, что я, то есть полиция, будем следить за каждым вашим шагом, где бы вы ни находились.

Она впилась в него взглядом, потом швырнула сигарету на ковер и раздавила окурок ногой.

— Вызовите мне такси, доцент Бакке.

Я вызвал ей такси. Я проводил ее в прихожую. Она сорвала с вешалки пальто и протянула мне, чтобы я его подержал, пока она просунет руки в рукава. Это была легкая и пушистая норковая шубка. Фрёкен Лунде не теряла времени даром.

Такси ждало у дверей.

Она смерила меня взглядом.

— С той минуты, как я вас увидела, доцент Бакке, я поняла, что в этом доме поселился сам дьявол.

— По-моему, дьявол поселился здесь задолго до моего появления, — ответил я.

Она села в такси и уехала.

Мне нужно было глотнуть свежего воздуха.

Я вышел в сад и посмотрел вниз на город, переливавшийся самоцветами.

Потом обернулся и посмотрел вдаль, где позади темных холмов виднелись три вышки с красными сигнальными огнями и освещенный прожекторами трамплин стадиона Холменколлен. За моей спиной шелестели верхушки деревьев, окружавших дом полковника Лунде.

Неужели этот дом казался мне мрачной обителью призраков? Теперь это был обыкновенный большой и старый дом.

Я вернулся в гостиную.


Люси не шевельнулась. Она сидела в прежней позе, положив голову на грудь полковника Лунде. Что сказала моя мать? Она сказала, что Люси ищет опоры в жизни. Люси ее нашла. А я этого не понял. Психолог из меня не выйдет.

Виктория одиноко сидела на своем стуле. Она не переставала плакать.

— Виктория, возьми мой платок.

Она взяла у меня платок, вытерла слезы. Я сел на стул рядом с ней.

— Можешь верить Кристиану, Виктория. Он облегчил страдания твоей матери. Она умерла легко. Это даже лучше, чем если бы она еще долго жила и мучилась.


Виктория теребила мой платок.

Наконец она улыбнулась.

— У Мартина всегда есть в запасе чистый носовой платок, — сказала она. — Однажды он меня уже выручил.

— И меня тоже, — отозвалась Люси.

— Современный рыцарь должен быть до зубов вооружен чистыми носовыми платками, — сказал полковник Лунде.


Я не мог бы выразиться удачнее.

Составитель Л. Беспалова

Художник И. Блиох

Предисловие Св. Бэлзы


З-35

Зарубежный детектив. Переводы. Ежи Эдигей. Человек со шрамом. — Патриция Мойес. Специальный парижский выпуск. — Герд Нюквист. Травой ничто не скрыто…

М., «Молодая гвардия», 1974.


384 с. с ил.


В сборник включены три детективные повести. Роман польского писателя Ежи Эдигея посвящен работникам следственных органов и милиции народной Польши. Английская писательница Патриций Мойес раскрывает атмосферу интриг и борьбы в редакции журнала мод. В романе норвежской писательницы Герд Нюквист рассказывается о нравах буржуазной обывательской среды.


З

70302-019 СбЗ

078(02)—74

СбЗ


ЗАРУБЕЖНЫЙ ДЕТЕКТИВ

Редактор С. Митрохина

Художественный редактор Б. Федотов

Оформление художника А. Гангалюки

Технический редактор Е. Михалева

Корректоры Л. Четыркина, Г. Трибунская, А. Долидзе


Сдано в набор 14/VIII 1973 г. Подписано к печати 22/1 1974 г. Формат 60Х901/гб. Бумага № 2. Печ. л. 24 (усл. 24). Уч.-изд. л. 31,8. Тираж 100 000 экз. Цена 1 р. 79 к. Т. П. 1973 г., № 194. Заказ 1385.

Типография издательства ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия». Адрес издательства и типографии: 103030, Москва, К-30. Сущевская, 21.


З

70302—019

078(02)—74

194—73


© Перевод на русский язык. Издательство «Молодая гвардия», 1974 г.

# Примечания

1

САМ — магазин самообслуживания.

2

УПА — Украинская повстанческая армия — военно-террористическая организация украинских националистов, созданная в 1943 году при поддержке гитлеровцев. Банды УПА действовали в юго-восточных районах Польши в конце войны и в первые послевоенные годы, борясь против народной власти. В 1947 году были ликвидированы.

3

«Орбис» — бюро путешествий, занятое обслуживанием прибывающих в Польшу иностранцев. «Орбис» располагает широкой сетью пансионатов и гостиниц.

4

Английский актер, прославившийся исполнением роли святого в многосерийном телевизионном фильме того же названия.

# Комментарии

*

22 июля 1944 года был опубликован Манифест Польского комитета национального освобождения в Хелме, возвестивший рождение новой Польши. Этот день объявлен национальным праздником.